«Ласточке ночной слетать в Египет —…» Ласточке ночной слетать в Египет — передвинуть холм на сантиметр. И открыл глаза магнитной выпи византийский трехмачтовый кедр. Ненаставшее уже настало. Кто ребро на резкость наведет, чтобы буква, сдвинувшись, вмещала небо, словно ласточки полет. Ей кулак ночной, как в горло вложен, и земля струится через край. Сам себя, на черном небе лежа, сквозь пичугу лютую рожай. Ганимед[7]
(Водолей) Вы не настали еще для волос, для глаз, не сложились еще до коры, до ручья, быка, вы встаете, как Гималаи, чтоб дотянуться до нас, но соскальзывает с лопаток ваша в земле рука. Боги, запрягающие верблюда ручьем и флаг – Бореем, и бритву девичьей веной, лампу дорогой и вытекший глаз лучом, и ствол патроном, и Афродиту пеной! Прежде какой причины ты как ответ стоял, втягивая, как пена прыжок дельфина, – колено Зевса и коготь Зевса, цепляющий, как причал, твои гнутые плечи, пастуший венок и вены? Ты же сжимал в себе пустоту, как верблюд континент или дева девство, как сжимает ужас в себе красоту, чтоб умирать, выдыхая ее блаженство. Дарданец на склоне бедных пастушьих гор, сжатый в себя, точно в мертвую пясть с запиской, ты был пуст, словно раковин мертвый хор или зола, простывшая за задвижкой. Ты был много пустее, чем тебя углядевший бог, чем его отец, чем его отсутствие, место, в котором нет ничего, чем тишина между строк, внутренность перстня, самоубийцы кресло. Из двух мигов ты выбрал – ни одного, ты креп вне времени, корнями войдя в начало. И не орел, чтоб нащупать себя самого — Олимп рванулся к тебе, как на круг гончарный. Лебедь – 2 Посмотри, как сам себя он не осилит, как две чаши сдвинуть не велит, как налит и как обратно вылит, в небо вшит и в ров земной расшит. Вобран как и как опять расширен, пуст, как свет, и сплошен, как кремень, как могуч, как выверен, бессилен — лишь аортой вены не задень. А полет, словно тела на фризе — падая, растут, и никнут, восходя. Набухает капля на карнизе, чтобы кануть в небо погодя. Дали, эхо, тела вдох и выдох, жизнь, века – всего наперечет. И стоят глаза на синих рыбах, птица движется, вода течет. Кто атлетов мышцы в перья вдунул с бережливой смертью у локтей, с безосновной жизнью, с тихим гулом поворота камня у ногтей? Озеру его гребком не сдвинуть, он, как блудный сын, уже пришел. Он вошел в себя – себя покинуть, и покинул, и вовнутрь вошел. Он себя, словно костер, все гасит, как сугробом на плечи упав. Кровь бежит и опадает ясень, свет беспалый падает в рукав. И стоят глаза на синих рыбах, птица движется, свеча течет. Дали, эхо, тела вдох и выдох, жизнь, века – всего наперечет. К Габриэль Как оленьи рога, рыла воздух моя рука, в оттиск время текло, застывая, как шлак, хотел и сберег в Помпее овцу, подругу, быка в форме огня и отсутствия тел. Я ощупал купол внутри – лишь тогда он в выси проник, и я пальцы в рану вложил – задышал океан, я продвинул в букву вырванный свой язык и ею прошел насквозь, как хижиной ураган. Габриэль, голубиный отель, остальное от дивных нор! Как святая земля, что держит ходы кротов, из себя вынимаешь мой шаг – так рождает хор тишина – чернозем для тихих его голосов. Можно вдвинуться только в то, чего в жизни нет — в будущее, в себя самого, в ангела, смерть, в то, что – не ты. Это как держит свет спичка, сгорая. Как в ангела входит твердь, чтоб исчезнуть и вырасти в тот же миг в птаху на призрачном от луны кипарисе, в билетик, коралл, ночник, переливаясь сквозь небытие, возникая с той стороны. Ты и есть этот ангел, которого не обойти — пространство дерева, птицы, солнца, пурги. Прежде, чем был Авраам, – ты есть как исток пути, как выпуклая булавка – сжимает исток реки. Девочка в босоножках, пауза времени, ход в пустоту, возводящую, словно коралл, костры, что горят, принимая, как партизан, самолет, жизнь и смерть, и все, что там между, – как святые дары. Неопалимая купина Лев открывает пасть, но еще не открыл. Задержись в этом миге, водрузи в нем алтарь. Симеон и младенец. Сретение
Стоит над городом Симеон, храм прижимает к сердцу. Снизу река бежит, солдаты коней ведут, дети бегают у потока. Симеон смотрит на храм – на скворечник и открывает дверцу, там две горлицы трепыхаются – мать дитя принесла пред Бога. Берет ребенка Симеон на руки, поднимает под небо смерти, куда умирать сам идти собрался, смотрит и видит, как расширяется от него, словно по кругу, ветер весь в тишине и крыльях, и лентах с очами, нитях. И словно это младенец теперь держит храм-скворечник со стражей внутри и с ним внутри, Симеоном, а он идет сквозь воздух, будто медведь, и хрустит валежник, — куда не ходил, идет, и стоит под древом лимонным. А в лимонах-плодах – города, ангелы и святые, и дальше острова с их Зевсом, форумом, палатином, и Константин держит букву в обнимку, власы у него седые, и кит плывет по волнам, внутри с Константином. Расширяется ветер от тихого мальчика, гули-гули. Никогда до сегодня он, Симеон, еще не был на свете, а бродил вокруг, словно пес, а теперь вот будто раздули пламя в костре, и вошли в его ноздри и жизнь, и ветер. А потом поднимается мать и берет Симеона на руки, говорит, не бойся, дитятко, старче. Видишь, меч у меня в груди белей Парфенона — все исполнилось, как ты сказал, но погляди дальше. И смотрит на мир Симеон, но не сам, а глазами Бога. Видит саранчу в латах, горькую книгу с печатью, с кровью видит моря и звезду Полынь, и дорогу с Драконом, и Агнца, умирающего с печалью. Видит большого пса, что оброс, как репьем, куполами, мальчиков мертвых в глазах у него, и на теле много мертвых людей-волос, а пес-то с колоколами играет шалун, жалуется недотрога. И Симеон говорит: хорошо, а больше молчит как начало света блаженного и горячей реки Жизни. И река Духа текла у него из утробы и зверей поглощала, и его возвращала в Храм, где стоит он в жилах и тонких лучах с на руках спокойным младенцем, с матерью, что отдавать его сперва не хотела, и на груди его так и открыта дверца, куда ангелы с цаплями входят и поют вовсю, без предела. А Бог, которым он стал, говорит, стой там, отче. Вернешься ко мне потом, вместе с ней и дитятью. А ты никуда и не уходил, а взял Меня на руки, кротче червяка, освещая и их, и Меня его смертной пядью. вернутьсяГанимед, виночерпий на пиршествах олимпийских богов – один из прообразов зодиакального Водолея. Был похищен Зевсом, принявшим образ орла. |
