Сандро и морской ерш Гавриил, парящий в складках, как будто в ряби. Мадонна изогнута, как траулер выбирает сеть с живым серебром из самого сердца хлябей — Сандро ищет объем и глубь и подбородок кусает. То расплющится в башню, то камбалой пляжа ляжет, то станет мадонной, стулом, притоком Арно. Он ищет кирпич пространства и узел пряжи, начальный модуль, вход для объема, арку. Ерш слюдяной, розы объем живой, лепестки и шипы, створки и плавники! Потому-то стоит он на небе свирепой звездой и ей же, но рыбьей, виснет на дне реки. Зонт шипами наружу, мадонна в слюде, выгнутая как груша, ангела предварить, пронизанная ножами, повисшая в пустоте, чтобы, как ерш, стеллой морей парить. Гавриил навстречу летит, весь лунной слюдой промок, словно к пяткам приклеен, тянется вслед океан всех остальных вещей и, дойдя до ног, вынимает из бездны сеть, привязав к ногам. Сандро плохо, он видел костры из картин и книг — тот же ерш, только красный, с языками из жабр. Они дышат и воздух хватают, и крик во рту бесшумен и кругл, как шар. Луна в лучах, голова в огне или тело на шелке простынь, жалящее твое в сто игл, перекатывающееся внутри – и одна на двоих волна, а потом ложится в черное небо, как в ил. Модуль плотного мира, объем с шипами, повесь на них чего хочешь – шелк, панбархат, шифон, и будут Людовик и Сталин, Наполеон и весь в Гуччи и Прадо подиум, дом, сезон. И Сандро смотрит, как в Бога, в морду ерша, и терновый венец переходит ему на бровь, и он в небе стоит, безымян, как стекло этажа — небо пенится смыслом, словно ладонями кроль. Виньетки часослова
Воин чудный охотится на улитку, полуящер в золоте, полустраж — отражает ее набег с башни, громоздится над ней, как еще этаж. А второй бабочек атакует мечом, обороняет воздух от мотыльков. Третий ловит из засады невиданных птиц, бородат и шелков, как в солнце альков. Я тоже охочусь на зверя-Бога, размахиваю азбукой, вооружен как Давид, а он смеется моим же смехом и крыльями бабочек шевелит. Март[9] Роща мертвых языков После Палаццо Веккьо, каналов и отражений, где Европа лежит в расплывшемся до быка гробу с перламутровыми глазами. После девочек в барах, собак-истеричек, вопящих вослед, после равноденствия глаза и ангела, героина и гири наступает роща мертвых языков. В нее входишь, как в шевелящиеся водоросли. Языки прорастают из плеч, висков и лодыжек, красные мертвые языки на живых стволах, похожие на людей, которых вы видели выходящими из арок, из раздвинутых ног роженицы, из самих себя, разверзая рот, словно клубень, прорвавший мешковину. Роща немых языков, ощупывающих пространство, как мидия внутренний рот, изнанкой перламутра приклеенный к борту танкера. Войди в эту рощу со мной. Будь мертв, как узкий и ясный месяц. В роще мертвых языков покалывают новые слова, тонкие, как игла в голом мальчике, красные, как глаз быка, в котором гудят ряды амфитеатра — в галстуках будущие мертвецы. Войди в эту рощу со мной. Истончись, стань невидимым для остального сознания, посмотри, как, беспалые, они хороши! как корчатся в родах, как, жадные, сглатывают себя. Как треплются на сухом ветру. У этого глаза чародея из Флоренции, руки-клубни, и вжат он в речь, как плуг, выковыривающий картофелину плеча на пахоте — белого женского плеча со словом в проросших красных губах. Мертвые языки звенят колокольчиком, гниют и восходят вновь. Ты знаешь их слова: ангел, хвощ, матка, глина и синь. Но им их не произнести. Сами себя мы сжимаем, как плоскогубцы, чтоб перекусить собственную голову и лишь тогда расслышать их речь. — Череп, улитка, мост и капля сжаты этим усильем, и парус потрескивает, как лобная кость. Я, Ахашверош, стою в роще, погружаю руки в себя, как в ил, и нащупываю левой – Луну, а правой – Солнце. Пока умирает роща, я стою в роще, черные, как ногти, языки говорят со мною, как кровь, черные, как чугун в невесомости ночи, как лимфа мулатки на той стороне луны. Как мертвые дети. Кто я, чтоб это снести? Всего лишь колокол башни. Ястреб в небе. Игрушка ребенка. Я сглатываю хрупкое небо. Я говорю распавшимися языками, — и вяжется в теле вновь берцовая кость, как груша, и ангелы реку несут, как Лазаря, на носилках, и кровь бежит вверх по телу, и вниз нисходит, как небо. Марс[10]
Сыграй мне военный марш в трубу, мой снигирь, птаха! Бог-Марс трясет мотороллер, и снег, как медведь, бел. Его крылья в соплях – два ерша плавника, и плаха вделана в горло, и вытатуирован водораздел. Не надо ему ничего говорить про Алкиппу. У бессмертных месть не в чести. Ради Бога, ничего про Алкиппу. За ремень это синее небо с богами не унести. Он рвет скобу и спешит туда, где с ней они лягут во всю длину – от Антарктики до Луны. И ерши будут перешептываться и жевать бумагу, и богиня кричать, полна золотой слюны. Из такой слюны делают в Москве каналы, летом шумят загребные, тополя тычками шуршат, как серебристые рыбки в ветре, и светла канонада солнечных зайчиков, и в расчалках чайки кружат. Только не про Алкиппу… Вы не знаете, что они сделали с ней. Не знаете. Ах, как протяжна медуза в фосфоре голубого тела! Только Любовь ляжет сегодня со мной. Я вплыву в нее, ерш, как брусок подводного тола, и взрывом выстрою Афродиту с белой рукой. Все равно они меня уже зарезали, мама. Я лежу в дирижабле нимба, священный бог, меня сносит в сторону какого-то срама, хлама. Алкиппа, доченька, я внутри от крови промок. Отчего же ты приходишь ко мне всегда в образе монстра какого-то, бронтозавра, сирены? Мы с тобой не умрем никогда, как кошка, грызущая голубого голубя вены. Твое имя Гармония, не Алкиппа. На фотоснимке я уже ничего не могу поделать — световая сетка нас сжала до могильного хрипа. Забросайте меня землей ее белого тела. Я легче бабочки. У меня крылья в перепонках и небо. Я впечатан в богиню, и я немой. Шевелю губами, как нерпа, шершаво и немо, все звезды Вселенной кончаются моей головой. вернутьсяМесяц назван в честь бога войны Марса. Зодиакальные созвездия – Рыбы, Овен. вернутьсяДочь Ареса-Марса Алкиппу изнасиловал сын Посейдона Галлирофий. |
