Византийский бык Черепашья крепость, глинобитные купола! Кто б не вышел из-за угла – он лишь черный бык. Синь воздуха в тяжких львах, в ней крепнут колокола, качнувшись, один, чтоб в быка перелить язык. А тот не в землю вошел, а в себя ее приподнял, держит пахоты саркофаг на четырех ногах. Катакомбный ломоть, алтарь, подземный канал, чью землю забили по холку тебе и в пах. Словно лифт грузовой меняет небо на грунт, так в тебя слоями свалена внутрь лазурь. Не Европа тебе любовь и любовный труд, но язык в себе раскачать, как танкер – мазут. Чтобы мертвая плоть от удара пошла огнем, чтобы – ветром, покруче вихря ангельских крыл. В материнской почве чтоб, заново сотворен, воскресал Адам и новой землею был. Чтоб, мыча, взрывали могилы холкой подзол и дрок, подымая, как бицепс грушу – глаза и торс, чтоб, как дождь бородатый, рот словом живым намок и губы́ бороздой чтоб к небу, как синь, примерз. Волны
Волна за волной. Песок сквозь воду – золото, ржа. Набрать этих волн глоток — все равно что разжать ежа, что тысячей игл пробьет пришельца, как солнце дуршлаг, примерится и вожмет, как силомер в кулак. Жадная чайка кричит среди желтой листвы. Все из вас состоит, из чего состоите вы? Все состоит из вас — свет и крик на ветру, сам ветер, его галс, раскачивающий ветлу; амфитеатр и шлепок грязи, журчащий клик журавлиного клина, вбок идущего от пустых лодок на берегу; судорога через край ворочанья, как в снегу, меж белых, как горностай, ног, которых не взять ни Аресу, ни Сфинге, ни — кому. Вы бежите вспять. Единственные. Одни. Иллюзия – этот бег. Точнее – ножной насос или тот самый снег при колыханье волос — два положенье одной вещи – могилы: холм, а только что – яма с тобой или с другим. У волн есть дар – не слова, а жест: что движется, то стоит, но распадаясь в свет, из которого состоит. Из чего состоите вы? Я думаю, из любви, что стоит ниже волны, как свет стоит на крови. Потому что она – уже то, чему не распасться, ведь — не на что. Как душе, когда все отняла смерть. Ветер треплет штаны. Во́лны, волной, волна, во́лнами, у волны — Зевс. И белее льна та, в которую Илион входил как лебяжий ген, а выходил как слон — сугробом у римских стен. Лоно, струится свет. Яблоко гложет червь. Череп растет, как ветвь. Ты завершен – ничем. Иоанн и лестница[11] Иоанн зверя-лествицу строит о тридцати крылах. Одно – васильковое, шелковых два и шесть из клыков саблезубого тигра; на двух стволах остальные в небо идут и гремят, как жесть. Он подводит на Божий штурм артиллерию ночи, солдат дальнобойной молитвы, смиренья огненный шар и ракеты пустыни – терпенье, жажду и глад, а подножье ее сторожит огнегубый овчар. На одной ступени вата растет облаков, на второй свил гнездо орел, на третьей – дракон. Но штурмует он высоту и идет, солнцелов, словно краб по камням, как стекло, небо взяв за наклон. Саблезубая лествица-тварь кажет зубы врагам, словно зверь доберман, щерясь на нечисть вокруг, и до Бога кровь достает, как по ста этажам в небоскребе напор поднимает воду, упруг. В тишине ложатся, как снег, отвалы небес, словно плуг воздушный в зерно высоту пропахал, в черноземе и сини встает райский город-лес, где кукушка-любовь и вера как кит-нарвал. Он сидит на земле, как проволоки моток, стоочитый ангел на звук его не найдет. И идет сквозь него переменный и алый ток, раскалив добела его плоть для иных высот. Как же лестницы страшной жест бережлив, щадящ! Как же смерть терпелива и красная боль щедра. Снова лепит ремесленник-Бог и ребро, и плач, чтоб лестница внутрь тебя, как метро, сошла. Чтобы тяжестью ты легчал и от боли пел, воскресал от смерти, от вечности голодал, чтобы был твой лоб, словно хлопок, и черно-бел, чтоб зерно покоя расширилось, как обвал. И поет кузнечик, и сена стоит стог, и орел летит на любовь, а на свечку – шквал. И тебе весь мир – как для орла Бог, что вложен в крылья как бесконечный шар. Мартовское послание Ахашвероша
Я ударяю в раковину, и я пляшу, и рыбы пляшут вместе со мной между «пежо» и «ламборгини», между танкером в порту и официантом в кафе, меж бездной и бездной! О Эгейя, пляшу и плачу, ибо есть край нераздельности, и в нем я танцую. О Эгейя в Китае, Сычуань в Фессалониках, Хоста в Гринвич Вилладж и пьяный от пира червь в молодой улыбке! Тихо лодка с зажженным фонарем движется к берегу, снег покрывает горы, а внизу пламенеют буки и клены. Богиня озер провожает взглядом весло. Бессмертные, говорите со мной! Вы дети безмолвия, как и я. Что наделали мы с жизнью нашей, с вашей жизнью, бессмертные, что наделали мы! Эгейя и в озере лодка когда наступают? Когда наступает реальность, ви́денье? Не из птичьих ли лапок на песке произошли письмена? Реальность настает вослед за мыслью, как заказ за официантом, за мыслью – случайным, порой нелепым сгущением света, это и называете вы мировой игрой, реальностью, жизнью. Но не только это… Сначала мысль – искаженный свет, пустые хлопоты, дева, забывшая, что она ищет, ящерица без хвоста, ветер на пустыре, квитанция об оплате – вот что лежит в основе. И вы видите мысль – не реальность. И вы мыслите боль, без которой себя бы не опознали, потому что вы с нею срослись. И вы мыслите смерть в обличье яхты, женского или мальчишеского тела, косметики, власти, Кремля либо Тауэра, счета в банке, знакомства по интернету, ланчей, информации на ресепшен. Без смерти своей вы тоже жить не хотите, и вы не опознаете себя без смерти своей (на самом деле заемной, расхожей) — в зеркале будет пусто, во дворе лишь надпись I fuck you! и газета «Метро». Вы видите вашу мысль, не реальность – но ваша ли это мысль? Твоя реальность наступает вслед за мыслью, за словом, за числом, за мерой, за воспоминаньем. Но реальность, одна на всех, предшествующая тому, что о ней успели сказать, она – не твоя, а – ты сам. Ты и есть она, ты и только ты, если она – одна реальность на всех, та, где мир, как душа, бессловесен, как речь богини, тих, как разомкнутые для звука губы – между тишью и словом. В шелесте тихой листвы, в треске костра, в плеске весла над озером. Но как же знаки и числа, ты спросишь. Ахилл и Паньгу, Аштарта и Люцифер? Саваоф и Мать сияющей пустоты? Давид и сирень, и Вирсавия среди сирени? Но слова ли это? Приглядись и пойми, слова ли это? Да, слова, но не просто знаки – слова, восходящие к жесту, к безмолвному восходящие, к струе родника, к исходу ее игры, направления, бесформенности, еще прежде, чем вы сможете омочить говорящие губы. Не жест ли любовь? Эрос, бог, поедающий сердце, amor, борис пастернак, смешной старик с чубчиком, умирающий со своей правдой, цыганской, интеллигентской, в больнице для товарищей и генералов; медведь на канате, дракон говорящий. Подмороженная сучья бестолочь мира, простосердечье офисов, мудрость приемных, белозубая искренность файлов, TV — история, рассказанная идиотом, полная вдохновенья и громогласная, но напрочь лишенная смысла. Что сделали мы с языком, о богиня! Не сверяли ли первые слова вещи с их родником? Не светили ли первые имена наружу из человека, как из фонаря, преображая недосотворенных белку, лодку, весло, звезду, соотнося их конечность с безмерностью, откуда родом они, возвращая им – их самих? Снова и снова, пока длятся речь и дыхание. Не для того ль нам слова — возвратить неистовый, робкий жест человека и вещи — бесконечному неподвижному бытию. Соотнести в тишине. Уравновесить, бережно произнося не звуки — но имена родников. Вернуть белку белке и Богу Бога. Вернуть богиню и ветер – им самим. Вернуть огонь огню. Чтобы снова родиться самим, чтобы стать, становиться. Бесконечно разрастаясь, становясь: во время пути и в родах, за книгой и на палубе яхты, на пахоте и в игре, в танце и паузе между волн. Вместо этого мы говорим слова. Ты говоришь леопард и больше ничего не видишь, кроме тусклой картинки, потому что не ты сказал слово, но за тебя сказали его. Произнося слова, множишь мучительную, невыносимую, желанную смерть с кабаньим рылом, с блеском никеля или мягким удушьем от взгляда Медузы — чужую смерть, не твою, общую, как место в кинотеатре, кабинка в кафельном туалете. Кто говорит слова прежде нас? За миг до того, как слово легло на язык, кто его произнес, так, чтобы ты слова своего не увидел? Кто уже почувствовал прежде нас, за миг до тебя, чтобы ты чувства своего не понял? Кто уже подумал за мгновенье до мысли твоей, чтобы ты оставался как все? И крест, состоящий из жизни, нам кажется смертью. Поэтому я собираю слова, как фасции, как охапку сучьев, я прижимаю к себе корявые жесты, танцую с рыбами, целую в небе дракона! Лодка возвращается с фонарем. Тает снег на горах, и вновь пламенеют клены. Время рожать, и время умирать, время зажигать костер, и время тушить костер, соотнося в тишине человека – с иероглифом и крестом, — простыми жестами мира, уравновешивающими жест Бытия и жест странника. Тишину и акулу. Безмолвие и тропинку в сосновых иголках. Каплю и океан. Дракон умирает в боинге, рождается в дыхании, в раковине. Настаньте, настаньте! АЗЫБЫАХ! ЭВОЭ! Да будет тебе по слову твоему. вернутьсяИоанн Лествичник (ум. между 650 и 680 гг.) – византийский религиозный писатель. Был настоятелем монастыря на Синае. Его сочинение «Лествица, возводящая к небесам» – аскети-ко-дидактический трактат о ступенях на пути самоусовершенствования и о подстерегающих монаха духовных опасностях. |
