Архангел Гавриил, в руке твоей фонарь,
но раньше, чем в него вбегают жар и свет,
как мальчики на праздничном ристанье, —
фонарь уже горит и черными лучами
шевелится, и свет летит, чтоб ими стать,
и входит внутрь, сверкнув, как нож, завороженный
той черной раной, что, маня его, раскрылась.
Но по свершенье время поменяло
фонарь на свет – на следствие причину.
Подмена незаметна, потому
что сами мы теперь – подмена.
Как втягивают нас в себя деревья,
чтоб становиться нами!
В руке твоей фонарь – в нем какаду из вазелина,
шумит, топорщится, гнусавит, произносит
за словом слово.
Они в ночи, рогатые, словно рука
на пальцах растянула пленку
колготок, став трехпалым ластом или рогом
оленя, что лимонный
поддерживает шар
с тобой же, Гавриил, внутри, с тобой, с твоими —
поддерживает небо на ладони,
к нему навстречу вывернутой им.
Не какаду – воздушный мускул мира —
бесформенный, живой, неуловимый.
Пока он есть, крошатся в землю губы,
сгущаясь в речь, дыхание идет,
и слово возникает в их проеме,
шипя, как жабра.
Величины мира
наоборотны, речь, себе самим, —
ложатся внутрь знакомого, как зев
пустой улитки – внутрь того, что будет.
И входит жизнь, как слизистый язык,
и длится виноград и след по стенке.
Поэтому твоя величина, Мария,
была огромным ходом за Луну,
была обратной миру – полым рогом,
пробившим ткань миров, как бивень лед.
Она была почти что непристойна.
Приличней было б голой девкой в мускулистый
полет камней войти.
Приличней мастурбировать на людях,
убить ребенка, обнажить отца.
Что знаем мы о целомудрии?
Вот мальчик вазелиновый в кафтане красном,
он голову сосет убитой утки
и вынимает гвоздь из глаза.
Да-да. Я снова отвожу тебя от знанья.
Сестра, его не выговорить, пусть
вместо него тут пляшет мальчик с уткой.
Я старомодно, медленно и скучно
веду тебя к тебе. Ну разве ты не мальчик?
Скажи, сестра!
Она была б похабно непристойна,
Благая Весть, когда бы мир додумал
ее до донышка. Была б как речь на вдохе.
Иль сами мы похабны и бесстыжи?
Тогда кому играть в тот мяч из света?
Он к ней вошел, как рак, держа в клешне
зерцало, а в другой – фонарь с тем черным светом,
в котором, прежде чем она сказала – да,
исчезли мы, а то, что здесь осталось, —
позорище.
Она сказала да.
И сыплется земля и шевелится рот,
уста окутывает пламя, как дрова
сырые, с внутренними кольцами, в сучках,
они трещат, преображаясь в свет,
как свет преобразился в древесину.
И праздник, что в обличье смерти или волка
стоит всегда за спинами живых,
готов взорваться смехом и взлететь
замоскворецкой жаркой чайкой в небо.
Архангел Гавриил, он роет Деву
как светоносную могилу, к ней
не прикасаясь, создан, сцеплен, скручен
в себя – ее струящейся наружу пряжей
задолго до рожденья. Бог – двупал.
Иосиф Му́ньос по́ небу, слепой, летит,
сколько лет в себя синеву сжимал и – вот ведь! – разжал,
и оно окружает его огнем и с ним говорит
про то, как вчера он сам его окружал.
А рядом биплан плывет и Иверская Божья мать:
– Война ведь, отче, это как флейта или кларнет,
в которые небо вложить – надо себя разжать
для бомбы, раны, смерти или ракет.
Божья Матерь, не плачь, ему говорит, —
не до смерти убили, раз я, сынок, с тобой,
ты втяни внутрь себя пожар, что внизу горит
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
