Январское послание Ахашвероша Я не речь, говорит Ахашверош-баран, я не слово, не ум, не имя. Скажите, ангелы, для чего вы в зубах и когтях алфавит принесли на людскую погибель. множа наш сон, как чащоба – деревья? Что ты скажешь Елене, уткнувшись в лебедя языком вместо красной гортани? Что скажешь деве, когда она стоит внутри тебя на коленях, как черный мерин ахейца в черном коне троянском — живое в мертвом, а из локтей ее и бедер бьют родники, и из них лакают слон, гриф и дракон? Что ты ей скажешь, учуяв вечность и падаль, звук разгрызенной раковины и червя с раскаленным гвоздем внутри? Ее колени – внутри твоих. Ее голос внутри твоего, ее воспоминания внутри твоей подлой и верткой памяти. И язык ее, словно вепрь, разрывает желуди твоего тела. Что ты ей скажешь, какую букву? Что ты скажешь себе самому, если себя найдешь? Скажи ему саранча в щитах и доспехах, скажи ему храп коня блед, коня блюд, коня блядь, коня блуд, гниющего победоносно заживо над горой поверженных тел — не Барни придумал это в Кремастере – Патмос. Я не речь, говорит Ахашверош. Я – баран. Я нахожусь между тем, о чем говорю, и тем, про что я молчу, – не просто в живой пустоте, но в паузе, и это – чтобы воскресли и тело, и слово. Пройденные дороги, степи, шляхи, хайвеи, раздолбанные проселки давят мне в спину, как матрас всеми пружинами сразу, и из груди моей торчит голова леопарда – моя Оранта. С шерсти моей течет мертвая, как Лазаря плоть, вода. Меж тем, о чем говорю и о чем молчу, — отыщи меня. Я там, как буйвол в москитах, хриплю, из глотки течет пламя и бежит по земле — и моря полыхают, в них сгорает гнилая кровь и гнилые яхты. Я – суд миру. Пройди меня – свою смерть – и найдешь себя. И смерть станет пружиной рождения под языком, под правым сосцом, под каждым волосом с жалом гадюки. Но только ты сам можешь это свершить — на форуме, под падающим, как спиртовое пламя, снегом, за прилавком супермаркета, набитого мертвыми животными и живыми фруктами, за рулем яхты, с крылом морщинистым птеродактиля вместо ночного шелка, на груди у подруги, срезав ей веки бритвой, а чаще – в прозябанье Ионы, под сталагмитами черного солнца, мерном уюте меж героином и юридическим казусом, из прорехи которого лезут мертвые осы. Я – твоя смерть, твой верблюд, твоя вечная дева. Отвергая бога, глотаешь Рака, красного словно опухоль. Глотаешь время и дали – двух поросят. Не важно, убил ты бога или родил, а важно пламя, в котором ты сам стал Богом — нелепым словом из пяти букв, где одна похожа на виселицу, вторая на руль лендровера, а последняя на тело девки, раскинувшей голые ляжки. Все это я говорю в тишине. Я говорю для вепря, осла и мухи — я говорю для придорожного камня и ногтя, для трехгодичной давности квитанции об оплате. И огонь брызжет из пасти моей, вопя, как петух, с добрым утром. Я говорю это, лежа в песке, чтобы встать и плюнуть в то углубленье, откуда я родом. Сколько квадриллионов ангелов оживит мой плевок! Не ищи деву – она в тебе. Не ищи дерева – оно в тебе. Не ищи пещеру с вороной – она в тебе. И не ищи Бога. Червь о ста тысячах крыл летит надо мной, с женской грудью, с головой мертвого кролика, разрушает миры. А я пью из следа верблюда протухшую воду и продолжаю путь. Январь[4]
Адам уходит от Евы, как белая роза от черной. Между лопаток костер полыхает – память о райском свете, но яблочный воздух хрустит и гудит, как горны, и бросает их вновь друг в друга, сломав затылки. Как снежок вбивают в снежок, так и лица вбиты в одно, развернув на четыре стороны света голубые и пару карих. А мимо в битву маршем идет легион, колышась в напоре лета с муравьиной зеленью, с соловьем, гремящим в державных арках, раскрытых настежь – теперь уже до победы. И венки плывут по каналам в речистых парках в честь Фонтаний святых и нимф серебристых Леты. Бог Янус стоит в Михайловском замке, Федор смотрит, как снег идет за двоих, за троих, за многих. Януарий – странник, стоящий на месте, сверток с небытием – хорошеет, как яхта в высоком доке. Федор видит, идут солдаты, со спин их смотрят — ягуар по горло, Иван-да-Марья по плечи, а еще прорастает лавр, шумный от ветра с моря, и свечи горят, говорят человечьи речи. Бог небесного свода! человеков хранитель от мига, когда Спермус, как лев с клинком в загустевшей лапе, первым прорвался к цели и стал над прудо́м, как липа, не зная, зачем ему пруд, все эти глуби, хляби. Федор смотрит, как снег летит, укрывая Невский, пахнет елкой и медом, змея лежит на комоде, свитая в обруч, в венок, и белы занавески, подрагивая от удара внизу топора по мясницкой колоде. Бог, растущий из пустоты, заключенной в ребрах, кажущий лики ангелам в паутине, обворовывающий живых – их отличая от мертвых, переча вестнику в небе и Богу в пустыне! Ты расти, моя снежная лапа, бедные люди, говорит ей Федор, плещась молоком в бидоне, и ложится в нее, и целует бедные груди, и плывет в море света, ничей, как тритон в тритоне. вернутьсяОт лат. Janus < от janus – крытый проход; janua – дверь. Самая загадочная фигура римско-италийского пантеона. Изображение бога с двумя головами позволяет трактовать этого бога самым различным образом, символ любого противоречия: внешнее и внутреннее, душа и тело, миф и разум, правое и левое, консервативное и прогрессивное, материя и антиматерия. |
