Мне уже не раз случалось говорить о том, что Тавров в своих текстах – и в стихах, и в прозе – создаёт собственную мифологию (и в этом мифотворении участвует едва ли не вся, в пределе, мировая культура, элементы которой изымаются поэтом из своих первоначальных контекстов и наделяются новыми, небывалыми значениями). Чуть более точным, пожалуй, было бы сказать, что он создаёт персональный эпос о непрерывном, длящемся с начала времён и по сию минуту творении мира. Марианна Ионова, тоже обратившая внимание на мифологичность его текстов, в своё время утверждала, тем не менее, что «единой мифологии на основе этих текстов не выстроить»[34]: что, значит, образы их не складываются в систему. На самом деле, если задаться такой целью, выстроить её, думается, всё-таки возможно, и это даже было бы интересной задачей: отбором персонажей и мотивов для этой мифологии, несомненно, руководит не (только, не всегда, не в первую очередь произвол и случай, но и) определённая логика; не говоря уже о том, что образами мифологического типа (хочется сказать – архаическими) тексты Таврова не только перенасыщены – они практически из них и состоят. Вот хотя бы – почти наугад:

Другое дело, что такое выстраивание будет ложной, тупиковой целью, а потому – как ни жаль – не стоит труда.

(Куда более захватывающей задачей – в своём роде естествоиспытательской – было бы описать онтологию Таврова: не выстраивая системы, которая как таковая – жёсткая, застывшая – там вряд ли есть, у него же всё подвижно, но внимательно прослеживая приключения бытия и метаморфозы сущего в его текстах; физику и географию его мира; составить персональный его бестиарий, феноменологию, физиологию, этологию населяющих их существ – вроде вот таких: «Звери чудные там за решёткой – Артём да Иван, / плавники остры, как слюда, небрита щека, / и грызут они воздух, как кость, словно град Ереван, / и лакают луну, и роняют слюну, как река» или «Человек-бабочка, как воздух насквозь, гол. / Крылья повыцвели – тот ещё цвет, луч. / И он собран в грудину, как над Клязьмой внизу холм, / и он стянут в хребет, как серый медведь туч». И то, наверно, ложная цель, зато очень интересная.)

Мифология, хотя бы и авторская, здесь инструментальна не менее языка: она создаётся для того, чтобы быть преодолённой, – чтобы её условности вели к безусловному. Все мифологические персонажи, в ошеломляющем изобилии заимствуемые Тавровым для собственных целей из мировой культурной памяти (что дало основание, например, Сергею Алиханову отнести работу Таврова к «редчайшему виду интеллектуальной литературы» и отказать читателю в возможности понять написанное им «без системного гуманитарного знания»[35]) и приводимые им в неожиданные соотношения друг с другом и с другими текстообразующими элементами, – кажется, такие же (подвижные, преходящие) ступени к неизреченному, такие же способы его почувствовать, как и слова языка, противоположного, по мысли поэта, бытию. Думается, «системное гуманитарное знание» тут скорее введёт человека в заблуждение (оно-то как раз и запустит те самые типовые ожидания, которые неминуемо будут обмануты), подталкивая читателя к тому, чтобы разгадывать написанное поэтом, подобно головоломке, вычитывать подтексты, реминисценции и т. д. Систему (любую систему, все системы) тут ждёт посрамление, потому что Тавров только и делает, что расшатывает её, приводя её элементы в новое соотношение. Тем более что герои персонального мифа Таврова – Ахашверош, Ахилл, Гамлет, Орфей, Персефона, Овидий, Данте, Блейк, Антонен Арто…, совершенно так же, как в изобилии упоминаемые им предметы вещной реальности – как и было сказано, радикальным образом изъяты из своих изначальных контекстов, давших им более-менее общеизвестные смыслы, сохранив от этих общеизвестных смыслов разве что самое малое зерно, которое Тавров на свой лад перетолковывает, – и то, как именно он это делает, опять-таки достойно отдельного самостоятельного исследования. Да, конечно, знать, что стоит за каждым из упоминаемых поэтом имён, полезно. Но, каким бы парадоксальным это ни выглядело, правильнее всего тут, кажется, оттеснить это знание – не то чтобы совсем, но на периферию, включить как раз непосредственное восприятие, боковое зрение и следить не столько за персонажами и предметами как таковыми, сколько за их движением, за траекториями их взаимодействия. Картина, в которую всё это должно сложиться, по существу своему, подозреваю, вообще не предметна. И если задаться вопросом, что именно может (должно?) остаться в голове, в общем чувстве у читателя после того, как он вскарабкается по предлагаемым автором лестницам, – ответ получается примерно таким: что-то вроде переплетения светящихся, раскалённых, расплавляющих любые предметы – мирообразующих энергетических линий.

Ольга Балла