Камбала Плывут когтистые корабли. Ответь, Ахилл, почему уже не уснуть? Отчего разрывает бабочка на себе рубаху, а пальцы сделаны из звезды и глины и сознание омрачено? Почему ухо, как пеликан, на двух ногах идет вослед за эхом и в руки словно вложено по раковине из кварца и звука, и от этого они тяжелей и проще? Отчего дети кричали сегодня ночью, кто укутал их снегом? Звуки-узлы в весла сегодня ввязались, моряки губы кусают, как грушу, чтоб сдвинуть мель с места, сдвинуть до подбородка, до сердцевины, до завязи, до зернышка света, до проростка луча, в котором ты ловишь себя, как стеклянного глупого краба в колодце. Ты стоишь на месте, но тянется за тобой хвост пыли, словно после джипа на выгоревшей дороге, ты все еще ящер, в хвост твой вотканы деревья, поселки и плач цыганки. Если не сейчас, то когда же? — ответь, Ахилл, отчего обеспамятела Елена? Зеленый вазелин месят весла, клейстером тянется луч, я грызу собственную пяту до корней, до зубов света. Стоит мировое пространство оловянным вепрем. Я рою колодец на дне морей, в глазе матроса, в убитом солдате. Отупели предметы. Мычит запаянная в быке. Я подношу медузу к глазам — гребок, и корабль минует ее. Я подношу медузу речи к глазам. Два самолета летят дельфина – один в Батум, другой в Первую мировую. Не выговорить сло́ва, не выстрелить из ружья. В черном быке плещется черная книга. Струны лиры натянуты на гласные алфавита, только тронь – зазвучит Алфито, колыбельная песня. Я грызу себя за пяту. Железный кузнечик играет в шелковый мяч. Взрывается автомобиль на холме, черный язык шлепается бабе в подол. Никто не найдет света, выстреленного в шприце, замораживающем носорога. Семь ножей торчат из мускулистых лап улитки. Кто танцует танец? Мягкий плюшевый танец в сланцах и ластах? Кто ищет себя самого руками паука-урагана? Отчего в улитке кружится мозг Ахилла, какую Бриссеиду кроит, как до́ску, до визга? Рассмотри прозрачную камбалу – не только богов увидишь в ней – самолеты, весталок, коней, вопли девок, простоволосых, ведомых в полон, бомбардировщик, заходящий на могилу с кривым, как коготь, крестом. Рассмотри камбалу своей ладони. Я споткнулся. Мои руки ощупывают костяк времени изнутри не то ящера, не то вымершего гиганта, не то себя самого. Вслепую пальцы тычутся в полировку костей, звериные выпуклости сочленений, провалы, отверстия, шероховатости, шорохи. И я уже различаю, Ахилл, где мы теперь. Лебедь
Кто тебя создал, кто тебя сшил, влил в раковину ушную, там заморозил, взял, выпустил комом из заплаканных в снег жил, снова расширил, как люстры щелчок – в зал с белой стеной, с заоконной звездой в бороде. Кто тебе клюв подковал и глаза золотил? В печень кто коготь вложил, сделал, что бел в воде среди черных семи в черепах филистимлян крыл? Кто приставил лестницу к боку, чтобы наверх, вниз ангелы шли, пропадая за облака, исчезая в тебе и сходя упавшему ниц на затылок с косой, черным чудом грозы – в глаза. Кто пламя зажег и вложил, как бензин, в рот, кто ракушки внутрь, чтоб кололись, гудя, зашил, чтобы ахнул ты ими, как полный от эха грот, постигнув, что за святой внутри у него жил? На худо ли, на добро из левой Творца руки — к сердцу ближайшей, в отличие от остальных, — ты вышел на волю, словно в знаменах полки, кренясь и стреляя из пушек, мортир, шутих. И кто из вас больше по весу, меру, числу, по свету фаворскому, по совести за края, святой или ты? Какому свезти веслу одного – без другого! – воскресшего, за моря? Кто наносит больше в себя – тишины, огня, кто взаправду Христов один неразменный брат? Кто мертвую воду в ночи зачерпнет для меня, живую кто в губы вольет, как свинец, свят? Потому-то и растопырена первая страсть, ночь, крыльями на весь мир, словно лебяжий брак, завалить чтоб не голым телом, а перьями смочь наполнить, чтоб дальше шла, в черепах овраг. Святой Михаил с драконом Герцог Беррийский смотрит на Часослов, видит себя, видит, дракон летит, видит, как ангел из-за двойных Весов, холкой набычась, вздымает Краба в зенит. А из панциря льется вода, загустевая в ряд хвостов, искорок, солнц, созвездий, миров. Над городом в воздухе Михаил и Дракон стоят, один бел и голуб, второй – коричнев, лилов. Какой удара верный кровавый еж подплыл к чешуйчатой шее, пристал как холм? И бьется форелью с девичьим ликом ложь, и Михаил обрастает небом как мхом. Закипает битва, словно лицо в руках, от ветра с речки челку с губой кривя, просыпаясь стоном, рассыпая глаза в лучах, синью и серебром, волнуясь, слезясь, любя. Это Дух Святой Жанну насквозь когтит, и лицо, как битва с драконом, – водоворот. Кто кого увидал, кто кем в тишине шелестит, в ком отразился кто? Где зеркало, знамя, брод? Созвездья смотрят на герцога – видят себя, а герцог видит Жанны лицо в руках, словно крутится синее зеркало из серебра в звездах, кометах, драконах, губках, ежах, в осах, локонах, метках бровей, губах… И поэтому город внизу отворен, как ларец, и пуст — все уходят, куда велели любовь и страх, синее веко да придорожный куст. Куда уйти позвали дракон да страсть, смещающая светила, чтоб в них еще раз войти, словно Франциск в терновник, чтоб заново небом стать, расширенным до твоей, как вдохом грудным, груди. Поэтому сух на песке корабль и замок пуст. Гора, упавшая с неба, как торф плывет. И ходит выдох, как мальчик, меж темных уст, и черная роза из глаз, словно еж, растет. |
