© Андрей Тавров, 2024

© Русский Гулливер, издание, 2024

© Центр современной литературы, 2024

Мост между двумя безднами[26]

Если в первый том собрания своих сочинений Андрей Тавров включил свою предысторию – стихи за сорок лет: с 1968-го по 2008-й (время, основную часть которого – вплоть до 1998 года – он писал под фамилией Суздальцев и действительно был совсем другим; так сказать, пережил эпоху персональной древности, Средние века и Возрождение), то во втором томе – его (новая и новейшая) история. Тавров в полный рост. Огромный, мифологический, таинственный. В этом томе мы получаем возможность наблюдать, как нарастает и его мифологичность, и его сложность, и его таинственность, и формируется инструментарий для их осуществления. (Забегая вперёд: ни одно из этих волнующих качеств – не главное для него, не цель. Они всего лишь средства, отчасти и побочные продукты главной, всеохватывающей его задачи; задача же так велика, что средства, похоже, могут быть только такими.)

Тавров – явление, устроенное чрезвычайно сложно. Поэт-мыслитель, поэт-философ, он не подчиняет поэзию задачам философской (или, допустим, культурологической) рефлексии, но делает нечто гораздо более неожиданное, гораздо более редкое на русской почве: осуществляет метафизическую[27] рефлексию поэтическими средствами, самим устройством поэтического языка и поэтического воображения. Последнее в его случае – вещь весьма строгая, представляет собою разновидность мышления и должно быть основательно продумано в этом качестве. Своё четырёхтомное избранное поэт составлял, слава Богу, сам, по собственным соображениям, – соответственно, мы можем видеть не только эволюцию его за представленные четыре десятилетия как таковую, но и его представление о ней – из раннего, предшествующего он отобрал то, что счёл существенным (вот бы ещё посмотреть, что оставил за рамками!).

И вообще, тут – по меньшей мере, в первом и втором томах – нам представлена всего одна из сторон автора. Здесь (ещё?) нет ни Тавровапрозаика – автора и рассказов, и нескольких романов, – ни Тавроваэссеиста. На самом деле, совсем уж существенного упущения в этом нет: они решают ту же самую (огромную, неохватную) задачу, что и Тавровпоэт, – да, собственно, они и есть Тавров-поэт, просто говорящий прозаически. Он вообще, при всём многообразии способов собственного высказывания, – как раз благодаря этому многообразию автор исключительно цельный: свои задачи, и поэтические, и, так сказать, метапоэтические (вот они-то и важнее всего) он осуществляет буквально на каждом квадратном сантиметре своих текстов; у него, кажется, вовсе нет пустой материи, «дикого мяса» между смысловыми узлами, – редкостно плотная ткань, требующая от читателя напряжения на каждом шагу.

Все принципы, организующие мысль Таврова, можно рассмотреть в его стихах, поскольку именно там они получают максимально полное осуществление – именно поэтический способ организации речи наиболее им адекватен. (Конечно, для полноты понимания тавровской работы очень полезно читать его стихи вместе с прозаическими его текстами, особенно с эссе-манифестами, где эти принципы и причины их возникновения формулируются напрямую.)

На самом деле всё это нарастающее усложнение словесных и смысловых структур в текстах Таврова, то, что слово у него так перенапряжено и многозначно, вызвано тем, что по-настоящему интересует его, оказывается предметом непрестанных его усилий и внимания нечто несловесное. Об этом он сам говорил ещё историческую эпоху назад, в далёком 2006 году: «Чтобы слово было, нужно то, что было до слова, – То, что его превосходит»[28]. Это положение для него и тогда уже не было новым, и сегодня нисколько не устарело. Стоило бы, разве что, добавить: не менее того, что предшествует слову, необходимо для Таврова-поэта и то, что за словом следует – и не менее безусловно его превосходит (и это – разные уровни несловесности, между ними существует разрыв размером в язык, который – посредством языка, благодаря ему – преодолевается).

В этом отношении каждое стихотворение Таврова – программное: каждое работает на осуществление большой программы. Слово же оказывается в позиции посредника между двумя транссловесными областями; проводника от преждесловесного молчания в направлении, как говорил он сам, ссылаясь на Мандельштама, «неречевых “первооснов” жизни»[29]. Я бы сказала, даже сакральных её основ, таинственных, которые вообще-то напрямую не выговариваются и рациональными путями, по всей видимости, не постигаются (просто уже потому, что рациональное и логическое не исчерпывают ни всего человека, ни всего бытия). Ещё и поэтому поэтические тексты – наиболее адекватные проводники в их направлении.

Когда-то и Марианна Ионова, один из постоянных и наиболее понимающих рецензентов Таврова, заметила, что смысл его «утопической» работы – в том, чтобы «освобождать читателя от языка»[30]. И всё-таки, думается, дело тут существенно сложнее.

Да, условную природу языка Тавров не перестаёт чувствовать. (Некогда он высказывался совсем радикально: «Язык – отдельно, Бытие – отдельно»[31]) Тут можно рискнуть сказать, что, совершенно независимо от степени сложности связей и ассоциативных ходов, пронизывающих его тексты (очень высокой), эти тексты прозрачны, – не в том смысле, что совершенно понятны, – для сколько-нибудь качественного их понимания читателю стоит воспитать собственное зрение, и в этих целях как раз очень пригодится последовательное, от ранних к поздним, от менее сложного ко всё более сложному чтение его стихов: станет видно, как созревал, наращивал измерения, усложнял себе постановку задач, складывался тавровский язык мироописания, – но в том, что через них постоянно просвечивает то, ради чего эти конструкции возводятся. В этом отношении можно отважиться сказать и то, что эти тексты, до краёв налитые смыслом, переполненные им существенно более среднего, – несамодостаточны: они важны именно как мост между доречевой и постречевой безднами.

Освобождение от языка здесь если и происходит, то примерно так, как происходит освобождение от приставной лестницы – отбрасывание её после того, как ты по ней уже поднялся. Неминуемое условие этого предстоящего отбрасывания составляет труд и напряжение подъёма, подробный чувственный контакт с её ступенями, – которые входят в телесный состав поднявшегося и меняют этот телесный состав. Всё, после этого лестница уже не нужна. Но никак не раньше.

И, кстати, несловесные, логически неформулируемые основы жизни – сквозная тема Таврова, ещё с тех времён, когда он был Суздальцевым. При всех его переключениях гештальта для него издавна было принципиально и имело прямое отношение к его поэтической работе то, что, как писал он в книге, изданной ещё под предыдущим его именем, «духовная вселенная не может быть выражена в логических терминах и не может быть правильно передана в человеческих словах, потому что они слишком ограничены»[32].

То, что делал и делает Тавров в поэзии, напрямую связано с преодолением (неустранимой) ограниченности слова за счёт добавления, наращивания ему внутренних измерений и установления неожиданных, неочевидных связей между словесно выговоренными образами (в результате чего, как сказала Марианна Ионова, «читатель становится заложником постоянного обмана ожиданий, не находя» – привычных ему – «причинноследственных связей»[33]. Вот от инерций типовых ожиданий при чтении этих текстов точно надо освобождаться).