В окне Елена видит землекопов

и вход в пещеру. Солнца белый шар

отслаивается, как тесто, словно

репейник, чье разбито отраженье

веслом. И Nobilissima femina

глядит на них не с золотой монеты,

а из окна. Здесь позже будет храм,

квадратный, рукотворный – в честь того,

что государыня пока не видит,

отслаиваясь от себя, как солнце

иль ветерок с кружащейся монеты.

Здесь на Голгофе – две пещеры, будто

два черных рукава иль два чулка,

набитых черною дырой и прочей силой

из остальных, без вещества, галактик.

Одна – ведет вовнутрь к пустому гробу,

чернея, тянется вторая к небу,

хотя, в отличие от первой, не заметна.

И обе, будто два дракона, держат

в зубастой пасти солнце и луну,

и ничего не держат, что одно

и то же.

             Весь невидимый ей мир

они прорыли, словно две траншеи,

в которых трудятся теперь не землекопы,

а Серафимы, мучаясь усильем

их переборки удержать и сшить,

как экипаж латает субмарину

на глубине, где рыбы не живут.

Дремучие пещеры ходят с хрустом,

чудовищны, как древовидный смерч,

когда он втягивает чаек, пыль,

крушит буксиры, лайнеры, причал.

Но в мире снов реальность не видна.

Рабочие зовут. Императрица

спускается в раскоп и видит Крест.

Еще там были гвозди, все четыре.

Нашли то, что хотели. И один

пошел на упряжь Константину, а

часть большую креста вложили внутрь

его же статуи… – наверно так петух

снесенной головой и видит вечность,

как статуя тот брус, перед дворцом

на площади, венчая столп колонны.

                                          И Елена

благоговейно торжествует. И,

спекаясь в золото и смальту,

москиты вплавлены в уста Августы,

шесть рук ее октябрьский воздух ловят,

и два тюленя тщатся лечь в глазницы.

Но силой мысли выпрямляет лоб

Елена, как подкову до небес,

и волосы ее из льна и перца

хватаются за звезды.

                               Тот, кто здесь

убит был, а потом и похоронен,

ушел давно. Адама черный череп

один бренчит вослед повозке, тень

его уходит к бедному Орфею,

что вверх ведет все бабочку свою…

Не две пещеры – вся земля прорыта

ветвями древа жизни, словно сыр

или кротовьи перекрестья.

                                        И Елена,

поняв, что на краю могилы

обманута пространством, отступает

от подоконника и смотрит – внутрь себя.

И там, за красным мамонтом и синей

акулой, и медузой рыхлой храма —

скорей сновидческими образами, чем

пророческими – видит на мгновенье,

в котором и январь есть, и февраль,

и март с апрелем, в знаках и календах, —

Христа как будто бы себя, но только

расширенного, словно черепаха,

и состоящего из миллиардов жизней —

блаженных маленьких императриц Елен —

в одной руке сияющая кукла,

в другой Луна и Солнце, и родник.

И все это блаженное ничто —

как в детстве яблоко или чирикнет птица,

здесь исчезает тихо, словно дым.

на фоне жизни, что изречь нельзя,

которая и есть она – Елена.

Такое старики взамен могилы

порой увидят… вход в иную жизнь,

без края, без начала, без конца,

и тщатся занести стопу. Но дальше…

Но дальше – долг и отпрыск-басилевс,

и ванны вечером, и собрано в кулак

для дел важнейших старческое тело.

А дальше – Византия, словно утка

из золота взлетает против ветра,

огромная, как курица, нагая,

взлетает против ветра над мостками,

и над мостками, тяжкая, стоит

и машет мелко крыльями на месте, —

огромная империя на месте

все машет мелко крыльями, все машет.

Симеон идет вдоль берега и видит в розовом деву,

и еще осла, и как мальчик катает обруч,

и зеленые волны залива, и белое тело

чайки, заходящей на робкий косяк из облак.

И как мелью лепя темный мускул, волна выступает,

завернувшись в возврат и сминая свой центр, как платок,

и как слепнет от формы, будто слепень на лбу набухает,

разжимаясь от соли, едва ее кровью намок.

Как себя удержать тщится черной рукой черепаха —

земляничней земли ее старческий взгляд, чтоб собрать

невидимками-пальцами кроху себя, ложку праха,

и пластинку к пластинке, как череп Зевеса, пригнать.

А еще паруса, но неважно… И мол, и заливы.

Но важней черепаха – встреча двух картофельных солнц,

как две сферы вошли друг во дружку и панцирь открыли,

черепаший и общий, замкнувший в себе их, как болт.

Этой лапой изрытой, плавником океан отодвинуть

и с ракушкой во рту до губы Клеопатры пятой

дотянуться, примять и, как землю святую, раздвинуть,

и вмешаться в могилу, как в веко с лиловой длиной.

И быть солнцем своим и ее, прилепляя подробно

за пластинкой пластинку, и ластом поклясться лучу,

и сиять издали́ и вблизи костью белой и лобной,

завернувшись в бедро и его возвращая ручью.

Симеон вспоминает Александрию, еще другие города,

как, сияя, вошел он и внес сиянье в бордель,

и там и оставил, как плащ, как змеиную кожу,

как лег в траншею себя и стал забрасываться землей,

                                              чтоб умереть от печали.

Но Христос его спас. И теперь Он сияет везде.

Вот нога его ходит, а в ней – весь Христос во плоти.

Вот язык его говорит о светящейся борозде,

а и в нем – весь Христос, и весь – в черепашьем пути.

И весь Он – в руке, как фиалка внутри ее, весь —

в детородном органе – о, ужасная красота! —

и Он в каждой волне, и Собою играет со всем,

что творил из Себя, – кашалотов, тюльпаны, крота.

И играет Собою по бо́ку, как луч, волны,

и собой – как на родину кликает клин журавлей,

и собой – когда ангелы строят из духа холмы,

чтобы ось мировая сквозь череп тянулась прямей.

Он – надмирный, из Слова Его все предвечно взошло.

И, как в лодку, садится в свой череп святой Симеон

и гребет против волн, удлиняя весло, как крыло,

и зубами сжимая смарагд, словно горний Сион.