Мелюзина[12] Ягеллоны и Лузиньяны – терракотовые твои правнуки. Шла по поляне, принца Раймонда встретила, дарила ему коралл да с ножки Венеры – раковину, да алое перо чудной птицы нетопыря-тетерева. Земля землю любила, земля землю ела, пока раздевал тебя догола, до ко́сти, будто зеркало отдирал с неродного своего тела, забирал парчу в золотые, как ночь, горсти. Разрежь сыр – там следы тех, кто уже свободен, и младенцы ушли из белой стены замка. Вы катались с ним на снегу – пара белых ободьев — и в собольем сугробе уснули к утру жарко. Ах, змеиный укус-поцелуй неродной девочки Лиды! На Дмитровке особняк – красный плюш, ковер, по ковру ниже ягодиц косы, и сдвигает дыханье наркома плечи, как плиты, — герцог Беррийский с Лидой стоят на снегу, босы, во дворе, а снег идет с неба, такая причуда, сыплется буковками да кровью, голые метит плечи и пах, где свила гнездо пичуга, куда входят старцы, выходят опять дети. В живой воде омывает дракон мертвые губы, в Студенице краль Сте́фан сирену привел на икону, Богородица плачет, и снег покрывает клумбу, белый обод катится к черной речке по склону. Ах, змеиный след по постели да через империю! Как тебя целовал, и фаллос твердел, как пуля, и включились фары авто, и под снегом плыл мальчик Берия, заплетен, как в шелка, московской Ехидной-Орой. У дракона косы до пят и за́мки белей, чем сахар? купола горят у дракона сильней, чем пламя, что на вдохе в ноздри уходит порошком белым, и треснет без шва колготка – вот сучье племя! Белый обод катится к черной речке по склону, герцог Беррийский провожает его взглядом. Кто из втулки его ушел и стал, словно свет, свободен? будто Смерть, белой косой махнув, промахнулась? Девочка Лида, доченька, мелюзина, погляди, вот катится белый, словно ночь, обруч. И в нем небо стоит, и дочь родила сына. И земля лежит. И светом шевелится полночь. Ченстоховская дева
Настает только то, что уже настало внутри. Пан Владислав ртуть сердца достал из ребер, в ладони держит, серебряное озерцо держит, жидкое, расплывчатое, течет оно сквозь пальцы, течет. Только то, что уже настало внутри, то вовне и есть. Я лик твой люблю как изнанку собственных век. Я сведу к ним коров из здешних лиловых мест, чтоб лизали их языком, как соленый снег. Панна моя сидела перед Святым Лукой за тысячу триста лет прежде, чем родилась, держа младенца Христа белой своей рукой, а тропинка от Иудеи, как косы ее вилась. Татарва осаждает замок, и бьет стрела в твой пречистый лик, и течет вдоль по шее кровь. Я, как стая собак, когтист и, как клюв орла, напряжен, и луч света летит сквозь раскрытую настежь бровь. Когда в оловянное зеркало падал тебя, уточняя нас до белых детей на горе, под горой пела татарская тетива, но нас уже не было ни в одном дворе, кроме того, где тело мое, как ртуть, сли́лась с телом твоим в ладонях, что держат Христа, и я ко рту прижимался, туп, как к сохе прижимается борозда. Я толкался в тебя, но лоб завивался в нимб, как в фуганке в стружку обессилевшая доска, и я втек и вытек в тебя, как бескрайний Нил, и все, что от нас осталось, – пляж золотого песка. А теперь снег летит, моя панночка, снег да стрела, долетают и входят посреди золотых кудрей. Колокольчик звенит серебристый, сжигая дотла тебя и меня головешками снегирей. Кровь – это кров и край. Это край людей, и брызгает, когда переходишь его, она, в родах, в соитье и от крестных сквозь кость гвоздей — теперь уже на весь мир, словно земля, одна. Серебряное сердечко мое висит на Ясной Горе [13], где тысяча костылей, чтоб с колен поднялась земля и сожгла свою боль на синем, как снег, костре, как сжигает пейзаж, покуда летит, блесна. Ангел Как он нанизан на рассвет – не отличить, где он, где дерево, где куст, а где волна. Так порой не отличишь ты самого себя от самого себя, вот так и ангел. Палама у турок Гора заглатывает себя, давится кадыком, парус к мачте высокой, как мертвый язык, прибит. И сдвигает ущелья и раздвигает теплом Эгейя, и панцирем шевелит. Дельфины играют, перегоняя богов, роют ходы в слюде, в мировой слюне и светятся так, как боги среди холмов, когда свет возвращают собой к самому себе. Григорий, тяжек, лежит в ракушке пустой, как дева Венера лежит, доподлин, пуст, из уст его куст растет, как земля, густой, и пульс впивается в вену, как зверь мангуст. Архиепископ вчера, а сегодня раб, он бивни отращивает взамен, чтоб насадить на них истинный Божий храм и поднять туда, где больше нет перемен. До луча нетварных энергий, до злого кита, что есть сгусток света, сиянья виток и хлябь, до земляного архангела, легкого, как вода, сделанная из света, что настает вплавь. До русалки, пористой, как медуза луча, до Эсхила, зеленого, как волна. До раковины, светящейся сильнее плеча, и до плеча, светящегося белее льна. Отчего же ему он так неказист, так мозолист, шершав этот бивень-свет, отчего он корявым веслом гребет и в глазах лиловой слизью стоит? Ах ты, братец-свет, носорог из стекла, Варлаам пустослов, хрустовидный ерш, что ж во мне ты, брат, раскален добела и глаза голубые и ешь, и пьешь? Все дельфину б нырять – а тебе б взлететь, ему комкать плавник – а тебе разжать, все бы сниться ему – а тебе б назреть, все б ему умирать – а тебе настать. Чтобы тела луч его наступил лепестком голубым, лептой ле-поты, чтоб, как свет свечу, себя преступил, напоследок стать чтоб таким – как ты. Чтоб друг в друге нырять, солонеть могли, различая промер посреди, прогон, чтоб расти и растаять, как соль земли держит света охапкой с детьми вагон. Потому ты хрущ, потому, могущ, вяжешь руки мои, сокрушаешь хрящ, чтобы лег я, клещ, словно миру луч, ради Бога жив, ниоткуда зряч. Проворот весла вкруг оси пустой. Ангел землю ест, как змея, взведен. И барашек бел за крутой кормой, от луча и девы вдвойне рожден. вернутьсяМелюзина – могущественная фея из кельтских и средневековых легенд, дух свежей воды в святых источниках и реках. Часто изображалась как женщина-змея или женщина-рыба от талии и ниже (ср. русалка), иногда с крыльями, двумя хвостами. Выходит замуж за смертного, поставив ему условием, чтобы он никогда не видел ее в зверином обличье. Когда он застает ее в таком виде, бросает его. Считается родоначальницей дома Лузиньянов, изображена в виде дракона над башней замка в «Великолепном часослове герцога Беррийского». вернутьсяИкона Ченстоховской Божией Матери, выполненная, по преданию, евангелистом Лукой, была перенесена в Ченстохово, на Ясную Гору, князем Владиславом Опольским после того, как чудесным образом остановила нашествие татар, во время которого одна из стрел попала ей в шею, от чего на доске выступила кровь. Легенда говорит, что возлюбленная князя была очень похожа на пречистый лик. На стенах церкви, где висит икона, вывешены костыли и серебряные сердечки – знаки чудесных исцелений по молитве Ченстоховской Богородицы, Королевы Польши. |
