Девочка Христина по дну идет, камень на шее несет,

а вокруг детвора – мальки, форель да дельфины,

а дальше холмы видны да ручьи, да стены,

долина незнакомая да колдовская, русская.

Христина идет по дну, а за ней идет Михаэль

архангел, как белый мальчик, зеленухи плещут, макрель.

Михаэль идет и будто в гармошку играет,

звуки летят от нее – то ли «Дунайские волны»,

                                                то ли «Аве Мария».

А еще паровоз стоит, на платформе народ,

какая-то женщина плачет, а рядом военный.

А вот еще подвал, и кто-то стреляет,

а вот и дельфин в солнце играет, смеется.

Говорит Христина, не хочу уходить отсюда, Михаил-архангел,

хочу той женщиной быть, вместо нее плакать,

хочу тем мужчиной быть, что в подвале убили,

играй, играй в свою гармошку, Михаил-архангел.

Михаил Архангел, серебряный мальчик,

отвязывает ей камень, берет за руку,

пойдем, говорит, наверх к отцу твоему убийце,

 а то, что видела здесь, забудь, если сможешь.

И сумасшедшего петуха на крашенном до зари заборе,

и наган, из которого в затылок летит пламя,

и чудну́ю страну Россию в вещих оврагах

забудь до поры. Не могу, говорит Христина.

Как же забыть мне дельфина с мячом в солнце?

Как перрон забыть, где женщина плачет?

Камбалу как забыть с колокольней на спине плоской

и овраг с волками, рвущими человека?

Хорошо, говорит Михаил-архангел, девочка Христина,

посмотри, какой плывет осьминог-наутилус —

морда вся его из ракушек, букв да сатина,

а вместо щупальцев влюбленные обнимаются.

Говорит Христина, поиграй мне еще на гармошке,

потому что воля моя – стоять у того паровоза,

потому что лежать мне, как на пуху, в том подвале,

целовать Христов простреленный бритый затылок.

Играет гармошка, рыбы плывут морские,

пучат глаза, а дельфин все кружит, играет.

Вынырнет – целый мир на носу держит,

нырнет – и будто мира опять не стало.

По колено он ноги врыл в мертвый песок,

его рот забит пустыней, змеей, землей,

и он кряжист, как ангел, и, как мертвая мать, иссох,

у него больше нет ничего, чтоб говорить с тобой,

кроме тварей небесных, ехидн, вурдалаков, акул,

заходящих сверху, чтоб кость, как стекло, глодать.

Он врыт в свой песок, словно в небо, как бивень, сутул,

и он, стоя, ложится в себя, как в шипах кровать.

Ему мертвое небо несет чашку мертвой воды

и хромая девка – выкидыш от него,

его роют драконьи зубы, как перегной кроты,

и, кроме себя, нет у него ничего.

Кроме короба пустоты, куда никто не входил,

откуда он сам, как росток, кверху ногами растет,

и о нем говорить не хватит у Бога сил,

и серафим под ним, словно кляча, ничком падет.

Но про него он не знает. И торчит мускулистый ствол,

и приходят его сгубить чада всей земли,

и он руки раскрыл им небом, гол как сокол,

чтобы плыли в него дети смерти, ее корабли.

И расплавленный рот его, иди! говорит,

и в него впеклись и стеклянных бабочек чернь,

и язык Люцифера, и плавится Рима гранит,

на сутулых плечах застывая, как мертвый червь.

Иди, говорит он Аду, и тот идет.

И, в пустыню зарыт, словно циклопа глаз,

он сжимает тебя до кости́ и черное солнце пьет,

Это я, говорит он, Боже, здесь двое нас.

И тебя тут нет, как меня тут нет – пустота.

Я сжимаю ничто себя как подкову в хруст,

и себе я никто, и могила моя пуста,

и я сам себе – и земля, и могильный груз.

И кривится небо в ответ, как железо в руке,

проступая улыбкой, творящей заново свет,

черный ангел идет к синей, как ночь, реке,

и рождается мир, словно еж, лучами раздет.

Дерево каменное растет – сухи сучья рук,

и глаза черны до самой земли, до корней.

Человек родится. Ягненок бежит на звук.

И небо, как мать, стоит посреди дверей.

Кто розу вскопал, как кулак,

лопатой кто веки открыл,

себя выносил на руках

и шепчет губами могил —

по том эта роза горчит,

по том она – неба ручей,

и шаркает, и молчит,

чем дантов язык, горячей.

То звезды, то, словно кипящий котел, существо,

а рядом второе – кипящий, как звезды, котел,

черпа́я боками, Эрот с Афродитой его, —

волна или свет, или танкер и в танке орел?

Снаряды двух рыб в перочинной ночной вышине!

Один – словно сердце в обрубках, чтоб ночи вживить,

вторая – его отдала и лежит в тишине,

и ширит ночной чернозем, чтобы кровь шевелить.

Кочан световой и капустный, ты небу словак,

китом мобидиком к тщедушной психее всходить,

и, борт исчерпав, как ведро, зачерпнуть в двух словах

свет лимфы и мозга, чтоб деве по телу вложить.

Кто кого расстрелял? Кто кому велел не живи?

Вот любовь покатилась, кочан световой, голова,

вот и бомбардировщик, как радуга, встал на крови,

ночные две рыбы вплывают в чужие слова.

У сынка черной крови по горло, как нефти по край,

вот и небо качнулось да наискось так и стоит.

В белых птицах кричит вазелиновый синий Рай,

расширяясь по сердцу, как будто всплывает кит.

То звезды, а то существо, то нефть, то жерло.

То жива ты, а то – только он плавником и жив.

И дымится звезда, как пережгли сверло,

и слетает к воде. И толкает буксир залив.

Человечья пластина, людской пластелин для лба,

что закатан, культею, внахлест, в черный шелк рукава —

в лоб тупой кашалота, и плывет световая халва,

и сгущаются в плоть, словно в бицепс матроса, слова.

Лишь бы небом играть, черным боком его кренить,

плавником прорывать поля этих бычьих мест,

чтобы небо всосало, что думала глина хранить,

подымая сквозь землю – череп живой и перст.

Чтобы было их много, двужильных, безумных, босых.

Чтобы все собрались. Чтоб, как верный портняжка свой плод,

небо сжало и рыб, и матросов, и всех остальных,

выжимая лишь свет из высот, только свет из высот.