Пока иду через огромный, устланный плиткой холл, пытаюсь вспомнить, когда шла на каток по собственному желанию и когда мне это было действительно в кайф.

Хм. Наверное, такое состояние я испытывала очень давно. До участия в первых серьёзных соревнованиях. То есть получается, что каталась я в своё удовольствие ровно до того момента, как меня начали размазывать за то, что я недостаточно хороша на льду. В технике, в артистизме, работоспособности.

Сначала, слушая упрёки в свой адрес, я очень обижалась и плакала, но потом тупо привыкла.

Кстати, был у меня период, в который очень хотелось бросить надоевшее до чёртиков фигурное катание. Постоянные диеты, ограничения, режим, изнурительные тренировки, сборы, завышенные требования. Всё это задолбало, но… Конечно же, мать не позволила мне этого сделать. Внучка самой Эммы Немцовой просто не может так поступить. Она должна любить фигурное катание, потому что является потомственной фигуристкой. Она должна кататься очень хорошо. Потому что нельзя подводить именитую бабушку, чьи спортсмены собирают медали на всех соревнованиях. Она должна быть лучшей из лучших, по идее. Во всяком случае, так задумывалось.

Кто ж знал, что лучшей из меня не выйдет? Разве что сама Багратовна давно уже поняла это.

В пустой раздевалке появляюсь последней. Переодевшись, захлопываю дверцу шкафа, беру коньки и плетусь на каток.

— Опаздываешь, Мирослава! — встречает ворчанием Вита.

Тётка-тренер из-за матери меня терпеть не может, но у нас это взаимно. Я её тоже не люблю. За украденное детство.

После разминки мы с девочками приступаем к отработке прыжков. Аксель, тулуп, флип, риттбергер.

У меня сегодня, как назло, получается из вон рук плохо, зато чёртова Назарова порхает по льду, словно долбаный кузнечик, прыгая так высоко и легко, что невольно все присутствующие то и дело бросают взгляды в её сторону.

Бабушка пристально и внимательно наблюдает за своими фигуристками, но за этой овцой в особенности.

Я уж было даже порадовалась, что меня подобное внимание минует, но…

— Ну куда?! Почему не докрутила?! Стопа кривая! Ещё раз прыгай!

Захожу на прыжок повторно через тройку «вперёд-внутрь». Сгруппировавшись, выполняю тулуп. Приземляюсь на левую ногу. Заваливаюсь, теряя равновесие.

— Безобразно, Мирослава! — цедит Багратовна недовольно. — Заново!

Раз десять, наверное, заставляет повторить этот долбаный тулуп, выдавая к каждой попытке язвительный комментарий.

«Отвратительно!»

«Поганое исполнение!»

«Что это? Прыжок, по-твоему? Рано корпус развернула, дура!»

«Грязь какая!»

«Приземляешься как корова! Потому что весишь опять тонну. Видела себя в зеркале? Жиробасина!»

«Ты точно была третьей на чемпионате России?»

«С руками что? Дерево натуральное!»

Двигаюсь назад на наружном ребре правой ноги. Используя носок, отталкиваюсь ею ото льда, а левой помогаю придать прыжку высоту и вращение. Кручусь в воздухе. Стараюсь контролировать баланс. Приземляюсь на наружное ребро той же ноги, с которой начинала прыжок и, пошатнувшись, падаю на задницу.

— Бездарь! — припечатывает госпожа Немцова. — В одно ухо влетает, в другое вылетает! Сядь на скамейку, не позорься! Следующая.

Злая, уставшая и выдохшаяся, поднимаюсь с пятой точки и направляюсь к выходу с катка, уже оттуда наблюдая за Назаровой, у которой, как назло, всё получается супер классно. Чисто, высоко, красиво и практически без помарок.

Коза, блин.

Смотрю на бабушку.

Багратовна, глядя на неё, либо молчит, либо даёт советы рекомендательного характера.

Бесит и раздражает эта белобрысая зараза из мухосранска, но надо быть слепым, чтобы не увидеть, как круто она катается. Наши коршуны вон испепелили её уже глазами, аж смешно прям.

Конкурентка у вас появилась, да.

— Идите все с глаз долой, — по прошествии трёх часов командует Эмма, махнув рукой.

— Девочки, на сегодня всё. Свободны, — вторит ей Виолетта.

Аллилуйя!

Щебечущая толпа мокрых, потных девиц, возрастом от двенадцати до девятнадцати, высыпает в коридор. Я в разговорах и обсуждениях по традиции не участвую. Меня эти завистливые курицы, мягко говоря, недолюбливают. По причине того, что я внучка госпожи Лёд. Хотя… Судя по всему, теперь у них есть новый объект для ненависти — Назарова, которую попросили задержаться на катке.

Долго принимаю душ, думая о своих припрятанных вкусняшках. Неторопливо вытираюсь, выползая из душевой последней. Забираю вещи и ухожу оттуда.

Заворачиваю за угол, притормаживаю в проёме. Растерянно смотрю вперёд. В раздевалке явно что-то происходит. Воспитанницы Багратовны, кто в полотенце, кто уже переодетый в обычную одежду, стоят в ряд, выстроенные вдоль стены. Сама она в центре помещения, в то время как Виолетта проводит рейд.

Такого раньше никогда не было. Видимо, мы совсем оборзели и тренерский состав после неожиданно организованного взвешивания, что-то заподозрил. Ну либо кто-то на меня стуканул, что куда вероятнее.

Вот чёрт вас дери! Сначала мама, теперь это. Сговорились сегодня, что ли???

В горле немеет, будто туда спрея от ангины набрызгали. Сердце начинает гулко стучать за рёбрами, разгоняя ритмично пульсирующую кровь, приливающую к ушам.

Блин, блин!

Лицо горит.

Взволнованно наблюдаю за тем, как Виолетта поочерёдно заглядывает в шкафы.

Перестаю дышать, когда она залезает своими клешнями в мой.

Ну всё. Плакал долгожданный Париж…

Проходит секунда. Две. Три. Пять. Ничего из запрещённого у меня не находят и я… В шоке. Куда делись мои шоколадки, чипсы, кола и конфеты???

Ответ приходит через минуту. Потому что всё это добро неожиданно находят, вот уж сюрприз, в шкафчике Назаровой…

Марат

— Добавки кто-нибудь хочет?

— Твои бомбезные котлеты, Ирка, я готов бы жрать вечно, — долгим взглядом смотрит на жену Александр Олегович. — Если б только не эта проклятая дрянь в глотке…

Он кашляет и мать Глеба, собирающая со стола пустые тарелки, снова начинает заливаться слезами.

— Ну чего опять глаза на мокром месте, Ира? — раздражённо цокает языком глава семьи. — Как будто гроб в доме стоит, ей богу!

— Пап… — одёргивает его Глеб.

— Ну не стоит же! Пока, — смеётся тот, подмигивая мне.

— Перестань, Саш, — Ирина Ивановна, услышав это, резко бледнеет. — Твои шутки неуместны, — ругается, остро реагируя на присущий ему чёрный юмор.

— А, по-моему, очень даже уместны, — хмыкает он.

— Прекрати так вести себя, ты ведь знаешь, как нам всем нелегко сейчас!

— Извини. Просто хотел похвалить твои котлеты, — дёргает тот плечом, снова закашливаясь в приступе.

— Мальчики, я всё-таки принесу добавку, — тётя Ира уносит посуду в сторону кухни.

Есть не хочется от слова совсем, учитывая ситуацию, но я смиренно молчу и не отказываюсь.

— Никогда не перестану восхищаться своей женой. На хрена готовить, когда для этого есть специально обученные люди? — дядя Саша качает головой, поправляя шарф, которым замотано горло.

Есть у них в семье такой прикол, да.

Ирина Ивановна с молодости сама всем занимается. Домом, готовкой, хозяйством, сыном.

Насколько знаю, тётя Ира, вроде как, родом из простой семьи и брак с успешным бизнесменом не повлиял на её восприятие того, как должно быть. Ну, в плане исполнения женских обязанностей.

У нас вот по-другому. Моя матушка вообще никогда в жизни у плиты не стояла, швабры в руки не брала. Да и рос я с бесконечно меняющимися няньками, которых намеренно изводил.

— Как она, никто не приготовит, — бесцветным голосом отзывается Глеб, на котором весь последний месяц лица из-за происходящего нет.

Он очень тяжело переживает болезнь отца и тут сложно оказать какую-то поддержку. Все слова звучат абсолютно нелепо и бессмысленно.

— «Мальчики»… — дразня, повторяет дядя Саша, внимательно глядя на нас. — Мужики совсем уже. Один другого выше, — снова кашляет. Из-за опухоли ему трудно говорить. — Лоси вон какие уже, под два метра ростом! Эх, время пролетело, пацаны! — произносит с горечью и досадой. — И летит ведь, падла, с утроенной скоростью дальше. Не позволяя нахрен насладиться даже последними деньками.