— Ты как, Назарова?

— Нормально, — распрямившись, пытаюсь перевести дыхание.

— Что с носом?

Осторожно щупаю.

Вижу, как на старую, потрескавшуюся плитку капают алые капли крови.

— Ну чего с ней? Цела? — возвращаясь, боязливо уточняет Аркадьевна.

— Местами, — неопределённо отзывается коллега.

— Ох ё! — подходит ближе. — Попадёт нам от Жанны.

— Вот вы где! — в дверях стремительно появляется Швабра, как называют заместителя директора её воспитанники.

— Тамара Васильевна…

— Вас двоих только за смертью посылать. Уважаемые люди столько времени ожидают! — переводит взгляд с подчинённых на меня и резко меняется в лице, побледнев до состояния белой бумаги. — А это ещё что такое?

Вид у меня, конечно, тот ещё!

Растрёпанная. Футболка порвана. Шорты грязные. Нос разбит. Губа тоже.

— Громыко, — коротко поясняет Елена Степановна.

— Ну что вы стоите? Быстро приводите её в порядок! Отмойте и оденьте поприличнее. Мы не можем доставить девчонку в кабинет директора в таком виде! У вас десять минут! — исчезает за дверью также стремительно, как появилась.

— Иди сюда скорее, Аська, — Аркадьевна тянет меня за руку к раковине. — Ну-ка давай умойся как следует, — открывает кран.

— Зачем мне идти в кабинет директора? — напрягаюсь.

— Родственники твои объявились из столицы, Назарова, — поясняет второй воспитатель. — И не абы кто! Богатая, приличная семья.

— На всю страну известная, между прочим.

— Родственники? Из столицы? — нахмурившись, уточняю.

Странно. Мама всегда говорила, что родни у нас нет. Собственно по этой причине я сюда и попала.

— Как будто кино смотрю, ей богу! Кому расскажи — не поверят, — качает головой Зоя Аркадьевна.

— Ага, прям история для Пусть Говорят. Умывайся быстрей, девочка. Иначе рискуешь застрять в этом болоте и упустить свой единственный шанс на счастливую жизнь…

— Я не буду надевать чужое, — наотрез отказываюсь, когда мне приносят платье.

— Ася, некогда спорить, — устало вздыхает Елена Степановна, передавая мне расчёску. — Причешись-ка, девочка.

— Пусть они вернут мои вещи.

— Кто? — хмурится Аркадьевна.

— Громыко и её подруги. Всё украли в первый же день, я вам говорила.

— Ну, скажешь тоже, Назарова, украли! Взяли поносить…

— По-вашему, это так называется?

— Можно подумать, у тебя там наряды дизайнерские были.

— Не дизайнерские, но сшитые руками моей матери! Пусть вернут! — повторяю.

— Хорошо, мы разберёмся, — обещает Елена Степановна. — Ну вот. Швабрина опять звонит, — достаёт из кармана телефон. — Время поджимает, Ася! Одевайся, пожалуйста.

— Не буду, — иду на противность. — Какая есть, такая есть. В конце-концов, не к президенту на встречу собираюсь.

— Ну как сказать, — нервно посмеиваясь, произносит Зоя Аркадьевна.

— Ася, я прошу тебя, переодень рваную футболку.

— Так пойду, — продолжаю стоять на своём.

— Нас ведь из-за тебя уволят, — лицо Елены Степановны выражает крайнюю степень ужаса. — Давай условимся о сделке. Ты переоденешься, а я в свою очередь обещаю тебе: мы обязательно найдём твои вещи. Договорились?

Несколько секунд раздумываю над её словами.

— Не обманете? — сомневаюсь. Потому что никому здесь не доверяю.

— Обещаю тебе. Всё отыщем.

— Ладно.

Сдаюсь. Но только в память о маме.

— Вот и славно. Держи, — всучив мне платье, воспитатель вздыхает с явным облегчением. — Твой размер, между прочим, и цвет приятный.

— У кого забрали?

— Ну какая тебе разница, Назарова? Давай быстрей уже натягивай! — выходит из себя Зоя Аркадьевна.

— Получается, что вы точно также украли у кого-то вещь.

— За языком-то следи!

— Отвернитесь. Я стесняюсь.

— Ёлки-палки, ну какая невыносимая девчонка! — причитает Агафонова, закатывая глаза. — Твоё счастье, что тебя забирают отсюда. Будь уверена, жопа от ремня горела бы ежедневно.

— Зой, — многозначительно смотрит на неё коллега.

— Коза! — шипит та в ответ. — У тебя десять секунд.

Всё-таки выполняют мою просьбу. Отворачиваются, позволяя переодеться.

Снимаю с себя шорты и пострадавшую от рук Громыко футболку.

Надеваю белое платье в мелкий, нежно-розовый цветочек.

— Ну вот, совсем другое дело, — Елена Степановна остаётся довольна результатом.

Хмуро смотрю на своё отражение в зеркале.

— Ты очень красивая. Тебе идёт.

— Оно не моё, — цежу сквозь зубы.

— Считай, что это подарок от заведения, — бросает Аркадьевна сухо. — Лишь бы уже увезли тебя. Слишком много появилось с твоим приездом проблем.

— Не нужны мне никакие подарки.

— Вернёшь почтой, если переживаешь.

— Может рожу ей припудрить, Лен? Синяк вон какой огромный, на пол скулы!

— Некогда краситься. Нам уже давно пора идти.

— Шнеля, Назарова!

Меня буквально выталкивают в коридор.

Проходим по второму этажу, устланному красными советскими коврами. Спускаемся вниз по лестнице и поворачиваем направо в административное крыло.

— Ну-ка разошлись немедленно! — громко орёт Аркадьевна на воспитанников, оккупировавших весь первый этаж.

— Наконец-то! Уберите отсюда детей, — командует Швабра, показавшаяся из-за двери.

— Так! Все на улицу быстро!

Пока подоспевшие воспитатели разгоняют толпу, меня буквально затаскивают в кабинет директора.

— Вы не притронулись к кофе…

— Это не кофе, а дерьмо, милочка, — доносятся до меня обрывки разговора.

— Жанна Карловна, вот Назарова. Привели, — отчитывается Зоя Аркадьевна, настойчиво подталкивая меня вперёд.

Встаю столбом, ведь сразу три пары глаз обращены в мою сторону.

Директриса, расположившаяся у окна, нервно исследует острым взглядом мой внешний вид.

Швабрина, поджав губы, визуально оценивает старания воспитателей.

Кресло занимает эффектная, статная женщина, одетая в дорогой брючный костюм бежевого цвета.

Макияж. Украшения. Причёска. Всё идеально в ней до мелочей.

Удивительно, но я знаю, кто это. Передо мной (невозможно в это поверить!) Немцова Эмма Багратовна. Президент Федерации фигурного катания.

Рядом с ней на стуле сидит полный мужчина в очках. Перед ним разложены какие-то бумаги, которые он сосредоточенно читает.

— Назарова Ася, — Карловна, представляя меня, отмирает первой. — Шестнадцать лет. Поступила к нам из Тольятти сразу после смерти матери, поскольку родственников и желающих её удочерить, не нашлось.

— Почему она такая худая? — подаёт голос Эмма Багратовна неловкую минуту спустя. — Освенцим. Кожа да кости, — её колючие глаза внимательно изучают моё тело. — Вы голодом её морили эти три недели?

— Ну что вы! Нет, конечно.

— Почему девчонка в синяках? — продолжая допрос, осведомляется Немцова ледяным тоном.

— Это всё активные игры, — спешит вставить свои пять копеек Зоя Аркадьевна. — В вышибалу играли накануне. Дети, сами понимаете. Двигаются, падают.

— У неё нос разбит, — констатирует Немцова сухо.

— Так это… Мячом в неё случайно попали, — разводит руками воспитатель.

— Я на идиотку похожа? — Эмма выгибает бровь.

— Нет.

— Пошла вон отсюда.

— Вы…

— Небылицы свои оставьте для кого-то другого, — не даёт ей и слова вставить.

— Я…

— Бога ради, идите уже, Зоя, — директриса нетерпеливо указывает на дверь.

— Эмма Багратовна, у меня всё готово, — представительный мужчина отрывает сосредоточенный взгляд от бумаг.

— Замечательно, Валентин Петрович. Подписываем всё и немедленно уезжаем. Я потратила на этот гадюшник уйму драгоценного времени.

— Жанна Карловна, будьте так любезны, подойдите и распишитесь вот здесь.

— Что происходит? — решаюсь спросить.

— Забирают тебя, Назарова, — сообщает мне Швабрина.

Забирают. Значит это не шутка?

— Куда?

— В Москву.

— Вы сказали, что за мной приехали родственники…