Она развернулась и пошла прочь, её серебряное платье мерцало в свете люстр, пока она не скрылась среди гостей. Я стоял, сжимая кулаки до боли. В ушах стояли их голоса: ледяной — Киры и ядовитый — Карамышева.

Карамышев вернулся, ведя под руку мою сестру. Маша шла рядом с ним, улыбаясь натянуто, её пальцы судорожно сжимали складки платья. Увидев меня, её глаза метнулись в мою сторону — в них читался немой вопрос и тревога.

— Вот и наша прекрасная именинница, — голос Карамышева звучал громко, с расчетом, чтобы слышали стоящие рядом. Он остановился, не выпуская руки Маши. — Мы как раз обсуждали с княжной Мещерской великолепие вашего дома, княжна Мария. Истинная жемчужина, хоть и нуждающаяся… в достойной оправе.

Его взгляд, скользнув по мне, выразил всё: я был пятном на этой «жемчужине».

— Князь Дмитрий уже рассказал мне о своих крымских виноградниках, — тихо сказала Маша, стараясь говорить ровно.

— Не только виноградники, милая, — Карамышев снисходительно улыбнулся. — Целая страна в миниатюре. То, что нужно для продолжения славных традиций знатного рода. В отличие от некоторых… новомодных и рискованных предприятий, которые лишь ведут к упадку. — Он намеренно повернулся ко мне, будто только сейчас заметив. — А, княжич. Вы всё ещё здесь. Не планируете вернуться к своим… подземным изысканиям? Слышал, там хоть польза какая-то есть. Кристаллы, например.

Воздух вокруг нас сгустился. Некоторые гости притихли, делая вид, что не слушают.

— Ты, Карамышев, любишь показуху. А я ищу правду и силу.

Карамышев фыркнул, его улыбка стала острее.

— Силу? Та, что сгинула вместе с «Громом Небес» у вас на попечении? Странная сила, которая оставляет за собой лишь пустоту и позор. Благоразумные люди ищут поддержки в чём-то более… осязаемом.

Маша побледнела. Кира, стоявшая чуть поодаль, застыла, как изваяние.

— Репутация, — я сделал шаг вперёд, ровно настолько, чтобы сократить дистанцию, — как и земля, бывает разной. Иной раз то, что выглядит твёрдым, оказывается болотом. А то, что сочтено падением, — единственным способом вырваться из трясины.

— Поэтично, — Карамышев презрительно скривил губу. — Безродные шарлатаны часто прикрываются красивыми словами. Но факты, княжич, упрямы. Ваш факт — это позор, тянущий ко дну весь род Загорских. И тот, кто по-настоящему заботится о его будущем, — он бросил значительный взгляд на Машу, — должен отсекать гнилые ветви. Ради сохранения ствола.

Горячая волна подкатила к горлу. Чужой стыд и моя собственная ярость сплелись в тугой узел.

— Гнилые ветви, князь, — мой голос стал тише, но каждое слово прозвучало жестко, — иногда оказываются крепче гнилого ядра. И если вы намекаете, что присутствие здесь моей сестры — ошибка, то ошибаетесь вдвойне. Она — честь этого рода. А не разменная монета в чужих расчетах.

Карамышев налился холодной краской. Он отпустил руку Маши и сделал шаг ко мне, нависая всей своей тушей.

— Вы позволяете себе слишком много, мальчик, — прошипел он так, чтобы слышали только мы. — Ваше мнение здесь ничего не стоит. Вы — клеймо. И я не позволю, чтобы это клеймо поставили и на неё. — Он кивнул в сторону Маши. — Если у вас осталась хоть капля благородства, вы сами исчезнете. Или вас заставят.

Я встретил его взгляд, не отводя глаз.

— Попробуйте заставить, — сказал я спокойно. — Только будьте готовы к ответу. Не словесному.

Тишина вокруг стала звенящей. Карамышев медленно выпрямился, его рука дрогнула у бедра, где при старинном камзоле мог бы висеть церемониальный кинжал или перчатка для вызова.

— Вы что же… предлагаете… — начал он с ледяной яростью.

— Довольно.

Голос, низкий и исполосованный трещинами, как старое дерево, разрезал напряжение. Из толпы вышел князь Игорь Владимирович. Он казался ещё более сгорбленным под тяжестью парадного мундира, но его взгляд, уставший и пустой всего час назад, теперь был подобен двум щепкам льда.

Он остановился, между нами, его спиной ко мне, лицом — к Карамышеву.

— Князь Дмитрий, — произнес отец безо всякой почтительности, лишь констатируя факт. — Вы — гость в моем доме. В доме Загорских. Здесь не место для… выяснения отношений в такой форме.

Карамышев, на секунду опешив, быстро взял себя в руки. Его лицо снова приняло выражение высокомерной учтивости, но в глазах плескалась злоба.

— Князь Игорь, я лишь указывал на очевидное. Ради блага вашего же рода и будущего княжны Марии…

— Будущее моей дочери и честь моего рода, — отец перебил его, не повышая тона, — это моя забота. И решать это буду я. В своё время. И со своими.

Он не обернулся ко мне, не посмотрел. Но каждое слово било не только по Карамышеву.

Наступила тяжёлая пауза. Карамышев смерил отца взглядом, потом бросил его на меня поверх его плеча. В его взгляде читалась ясная мысль: «Тебе повезло. Но мы еще встретимся».

— Как вам будет угодно, князь, — наконец произнёс он, делая театральный полупоклон. — Я, разумеется, уважаю ваше право… на семейные дела. Обсудим всё в более подходящей обстановке. С главой семьи.

Он бросил последний, обещающий взгляд на побледневшую Машу, кивнул Кире и, развернувшись, пошёл прочь, расталкивая гостей плечом.

Отец смотрел ему в спину, неподвижный. Затем повернулся, и этот поворот дался ему с такой тяжестью, словно он ворочал каменную глыбу. Его взгляд коснулся моего лица — ни гнева, ни одобрения. Только безграничная усталость.

— Иди отсюда, Алексей, — тихо сказал он. — Пока не натворил дел.

Он не стал ждать ответа, отвернулся и растворился в толпе. Я остался стоять, чувствуя на себе два взгляда: сестры — полный слёз и страха, и Киры Мещерской — холодный и испытующий, как лезвие.

Несколько минут спустя дворецкий мягко коснулся моего локтя: «Князь Игорь Владимирович просит вас в кабинет».

Кабинет отца. Сейчас.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только щелчком защелки. Спертый воздух был наэлектризован холодной яростью. Отец стоял у камина спиной, его огромная тень колыхалась на стене.

— Подойди.

Его голос был тихим, почти ровным. От этого стало только хуже. Я сделал несколько шагов, остановившись в центре ковра.

Он повернулся. Апатия, в которой он пребывал ещё недавно, испарилась. Её место заняло что-то худшее — сконцентрированный, вымороженный гнев. Его глаза, обычно потухшие, горели теперь бледным, безжизненным огнём, как пламя над спиртовкой.

— Объясни, — сказал он, не повышая голоса. — Объясни мне, в какой вселенной твоё… выступление, твоё детское рыцарство, может считаться хоть сколь-нибудь разумным? Ты знал, для чего этот бал. Ты знал, что Карамышев — не просто гость.

Он сделал паузу, будто ожидая, что я начну лепетать оправдания. Я молчал.

— Он — наш последний шанс! — его голос сорвался, как хлыст. — Его деньги, связи, вес! Брак с Машей — это отсрочка, защита, шанс выжить! А ты своим детским геройством чуть не погубил всё!

Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки.

— Я не оправдываюсь, — сказал я наконец. Голос звучал спокойно, отчётливо. Слишком спокойно для него. Он замолчал, удивлённый.

— Отлично. Тогда, может быть, ты предложишь альтернативу? Кроме как сгинуть в своих подземельях, играя в мага?

— Предлагаю, — я не отвёл взгляда. — Выдайте Машу за Карамышева сейчас — и вы не спасете род. Вы его похороните. Окончательно.

Отец фыркнул, но я продолжил, не давая ему вставить слово.

— Вы отдадите дочь в руки человека, который с первого взгляда видит в нас не союзников, а добычу. Неудачников, которых можно купить. Который позволит себе говорить то, что он говорил, в нашем доме. Этот брак навсегда закрепит за нами статус просителей, должников, отдавших последнее ценное. Вы думаете, он будет уважать Машу? Или нас? Он будет владеть нами.

— А лучше пусть она гниёт в нищете? В монастыре? — скрипя зубами, спросил отец.

— Дайте мне год, — сказал я твердо. — Один год отсрочки. Не за счёт её будущего. За счёт моего.