Уголки губ сами потянулись вверх в темноте салона.
Высадка в Березово, пробежка по заросшему двору, скрип тяжёлой двери — всё это промелькнуло как в тумане. Почти не отдыхая, я спустился в подземелье. Мне не терпелось проверить догадки на практике.
И вот я сидел перед ним. Перед этим чёртовым камнем. Гранитный валун, поросший сияющим мхом, холодный и немой, как гробница. «Слушание камня» — первое упражнение из «прописи» волхвов. Ещё вчера это казалось мне абстрактной, почти бесполезной медитацией.
— Ваше сиятельство, — Прохор, сидя на ящике у входа в зал, точил рогатину. — Вы пятый час на него смотрите. Может, поедим? Или крыс поколотим, для разминки?
— Молчи, Прохор. Я слушаю.
— Камень слушаете. Понятно, — он хмыкнул, но замолчал.
Я положил ладони на шершавую поверхность. Холод. Тишина. Собственное раздражение. Час. Два. Никакой «пульсации». Одна сплошная тупая немота.
— Ладно, — я встал, отряхнулся. — Идиотская затея. Это не магия, это медитация для идиотов.
И тут, отрывая ладонь, я задел выступ. Небольшой, острый. И вдруг — ощущение. Словно удар от статического тока. Он длился доли секунды и исчез.
Я замер.
— Что? — спросил Прохор, заметив мое выражение.
— Он… ответил, — пробормотал я. —Я что-то почувствовал.
С того дня всё изменилось.
«Дыхание мха» оказалось самым наглядным. Мы сидели с Прохором перед стеной, усыпанной синими кристалликами-пылинками.
— Видишь, как они светятся? — я показал. — Сейчас они на пике. Теперь смотри.
Я сделал глубокий, медленный вдох, растянув его на десять секунд. И сосредоточился на этих крошечных огоньках. Представил, как свет вместе с воздухом втягивается в меня.
Свечение дрогнуло. Померкло. Прямо в такт моему вдоху.
— Чёрт побери… — прошептал Прохор, откровенно впечатлённый. — Это вы так сделали?
— Не я. Это… ритм. Мир дышит, Прохор. Надо просто дышать с ним в такт.
Я заставил его попробовать. Он пыхтел, краснел, кривился.
— Ничего не выходит! Я просто задыхаюсь!
— Перестань напрягаться! Ты не груз тащишь, ты… слушаешь музыку. Очень-очень медленную. Расслабься.
Он закрыл глаза, откинулся спиной к камню. Минута, другая. И вдруг свечение перед ним тоже едва заметно — но заметно! — пошло на спад, совпав с его выдохом. Он открыл глаза, увидел это и ахнул, сбив ритм. Свет тут же вернулся в норму.
— Получилось! — его лицо расплылось в восторженной ухмылке.
— Получилось, — кивнул я. — Ты понял. Это не сила. Это чувство.
Потом была «Вода». Застойная лужа в дальнем гроте. Я водил пальцем в сантиметре над тёмной гладью, пытаясь «нарисовать» круг.
— Выглядит как будто вы… гипнотизируете лужу, ваше сиятельство, — заметил Прохор, наблюдая с каменным выражением лица.
— Молчи и учись.
На третий день вода под моим воображаемым кругом дрогнула. Не просто рябь — она начала медленно, лениво закручиваться. Словно невидимая ложка её помешивала. Сердце у меня екнуло. Вот оно – закономерность.
Именно тогда я достал блокнот и перечитал примечания Брюса между строк. И нашёл там то, от чего кровь стыла в жилах. Неуклюжий, сжатый почерк учёного:
«Западная школа «внутренней маны» — не естественный путь. Искусственная селекция. В стародавние времена любой пахарь, чувствуя ритм земли, мог попросить дождя. Любая повитуха, настроившись на дыхание мира, могла облегчить роды. Это было… опасно для порядка. Магию сделали элитарной. Замкнули внутрь тела. Сделали наследственным даром, который можно контролировать, чистить кровь, вести родословные. Они не усилили магию. Они её оградили от большинства. Превратили живой поток в частный бассейн.»
Я прочёл это вслух Прохору. Он молча слушал, точа нож, но рука его замедлилась.
— Значит… у меня… тоже могло бы что-то быть? — спросил он тихо.
— Не «могло бы», — сказал я. — Есть. Ты уже чувствуешь дыхание мха. Это и есть начало. Просто тебя с детства учили, что магия — это не для тебя. Что это удел благородных. Это ложь, Прохор. Ложь, скреплённая веками.
Его глаза горели в полумраке. Не обидой, а яростным, жадным пониманием.
Практика пошла иначе. Хочешь научиться – начни учить. Мы устроили полигон в зале с костями. Я взял горсть синей кристаллической крошки.
— Смотри, — сказал я. — Старая школа: сжать в кулаке, вложить желание, выстрелить. Тратишь силы, кристалл лопается от стресса. — Я так и сделал. Из кулака хлопнула синяя вспышка, оставившая на каменной глыбе смутный опалённый след. Крошка обратилась в пыль. Я почувствовал лёгкую головную боль. — Видишь? Насилие. Неэффективно.
— А как надо? — Прохор смотрел, как ученик на фокусника.
— А вот как, — я взял ещё одну щепотку, зажал в ладони и прислушался. К холодной, чуть вибрирующей песне кристалла. Поймал её ритм. Он был как тиканье маятниковых часов. И в момент между двумя «тиками», в самую глубь этой микропаузы, я вложил мысленный образ: удар. точечный. туда. И просто… указал свободной рукой на глыбу.
Раздался резкий, сухой ЩЁЛЧОК, как при разряде конденсатора. На камне, ровно в указанном месте, возникла глубокая, аккуратная вмятина. Кристаллическая пыль посыпалась с моей ладони, но я не чувствовал усталости. Только лёгкую, приятную пустоту, как после удачного решения сложной задачи.
— Боже… — выдохнул Прохор. — Это… как?
— Это не магия, — сказал я, смотря на свою руку. — Это наука. Минимальное усилие — максимальный результат.
— Дайте попробовать, — попросил он. Не «можно я», а «дайте попробовать».
Он взял кристаллик. Сосредоточился. Лицо стало каменным от усилия. Минута, две. Он тряс головой, рука дрожала. Он пытался не настроиться, а заставить.
— Не получается! — выругался он, разжимая ладонь. Кристаллик был цел.
— Потому что ты бьёшь кулаком по замку, — я подошёл к нему. — Перестань пытаться его сломать. Ты должен… услышать щелчок. Как с дыханием мха. Слушай кристалл. Не свою злость. Его.
Он закрыл глаза. Дышал. Ещё минута тишины. Потом его лицо чуть расслабилось. Он указал пальцем на кость на полу. Раздался не щелчок, а слабый, но отчётливый хруст, будто кто-то наступил на сухую ветку. Кость треснула пополам. Кристаллик в руке Прохора рассыпался в песок.
Он открыл глаза, увидел результат, и на его лице расцвела такая безумная, победоносная улыбка, что я не выдержал и рассмеялся.
— Видишь? — сказал я. — Это не дар крови, Прохор. Это навык. И ты его освоил.
С тех пор мы тренировались вместе. Он отставал — его восприятие было грубее, не отточенным инженерным анализом. Но он был упрям, как уральский бык. И у него было то, чего не хватало мне порой — яростная, простая вера в то, что это работает. Его «удары» были менее точны, но порой мощнее, основанные на чистой, необузданной воле. Где я видел схему, он чувствовал препятствие и рвал его.
Однажды, после особенно удачной тренировки, когда мы оба, потные и довольные, сидели у потухшего костра, он спросил:
— Алексей Игоревич… Если это правда, если этим может овладеть любой… что мы будем с этим делать?
Я посмотрел на потолок, где светились вечные синие звёзды.
— Я пока не знаю, Прохор. Но одно ясно: те, кто построили этот мир на лжи о «благородной магии», не будут счастливы, узнав, что мы нашли отвёртку к их фундаменту. Так что пока — просто учись. И молчи.
Он кивнул, и в его глазах, всегда таких открытых, впервые появилась тень той самой хитроватой, мужицкой скрытности.
— Будьте спокойны, ваше сиятельство. Я — могила.
Бальный зал дворца Загорских.
Воздух гудел от шёпота шёлка, звона хрусталя и приглушённого смеха. Люстры, усыпанные тысячами свечей, отражались в паркете, заливая зал тёплым, золотистым светом. Всё вокруг было роскошью, доведённой до абсолюта: гирлянды из живых орхидей, фонтаны с шампанским, струнный оркестр в галерее.
А я стоял у колонны, чувствуя себя занозой в этом блестящем теле. Мой мундир прапорщика, пусть и чисто выглаженный Прохором, казался убогим и выцветшим на фоне шитых золотом камзолов и платьев с кринолинами, стоивших, наверное, как целая деревня. Я был бедным родственником на своём же родовом празднике. Призраком, которого все предпочли бы не замечать.
