— А-а-а! — глухой стон вырвался у него, когда медведь, пронзённый в грудь, не остановился, а напирал, всаживая в себя лезвие глубже. Багровый свет из его пасти пыхтел, как кузнечный мех.

Я подскочил сбоку. Помнил: «Бить в передние части тела. В грудь, под лопатку, под пах». Медведь был на четвереньках, голова низко, шея прикрыта гривой из каменных щепок. Его маленькие, тлеющие глазки следили за Прохором, игнорируя меня — тактика, описанная старыми охотниками. Хитрый. Делает вид, что не замечает.

— Прохор, отпусти чуть! Пусть движется! — скомандовал я, сжимая в руке не нож, а тяжёлую булаву, взятую из арсенала. Нож против этой шкуры — как иголка о камень.

Прохор, потный, с выпученными от напряжения глазами, ослабил напор на долю секунды. Медведь рванул вперёд, пытаясь сбить его с ног, но рогатина, упёртая в грунт, держала. Я бросился отчаянно вперед. Булава в руке казалась игрушкой против этой каменной гривы. Удар пришёлся — как по скале. Боль отдалась в плече, кости треснули. Медведь взвыл, развернулся — и его лада, больше моей головы, пролетела в сантиметрах от лица, обдав меня запахом гнилой пасти.

Раздался звук, похожий на раскалывающийся гранит. Медведь взвыл — на этот раз от боли, а не ярости. Его движение замерло, передние лапы подкосились. Не давая ему опомниться — вторым ударом, коротким, без размаха, как учили рогатчики, всадил копье в бок, под лопатку, чувствуя, как железо пробивает что-то твёрдое и влажное внутри.

Медведь рухнул, бился в агонии, вырывая рогатину из собственного тела. Из раны хлестала сине-алая жижа, пахнущая кровью. Я отпрыгнул, но он тянулся ко мне, когти впивались в мох в сантиметрах от сапога. Его глаз, тускнеющий, всё ещё видел меня. И ненавидел. Наступила тишина, будто весь подземный лес затаил дыхание.

Я стоял над тушей, тяжело дыша, чувствуя, как дрожь от адреналина пробегает по рукам. Прохор поднялся, отряхиваясь. Его взгляд упал на рогатину, торчащую из медведя, потом на мою булаву, затем на меня. В его глазах читался не только испуг, но и глухое, накипевшее недоумение.

— Ваше сиятельство… — начал он, голос срывался. — Ну почему нельзя было воспользоваться ружьём? Сразу бы — пиф-паф, и всё. Зачем такие сложности? Я чуть сердце не отдал, держа его…

Я вытер лоб рукавом, глядя на умирающего зверя. Его свечение постепенно угасало.

— Потому, Прохор, что подземелья — это особые под пространственные миры, со своим сохранением энергии. У нас с тобой оружие, созданное из материалов этих миров. — Я ткнул булавой в ближайший серебристый ствол. — Чем больше поступает неродной материи в подземелья, тем больше мир сопротивляется. Принесёшь ружьё, а он молниями с неба будет тебя бить. Были попытки в подземельях наладить производство современного оружия, но оно… меняло свои свойства. В общем, чем сложнее оборудование, тем непредсказуемо его поведение. А рогатина… она простая. Честная. Как и медведь.

Прохор молча кивнул, подошёл и с усилием выдернул рогатину из туши. Лезвие вышло со звуком, будто вытаскиваешь камень из грязи.

— Значит, так и будем? — спросил он тихо. — Дубиной да рогатиной?

— Пока что — да, — я наклонился, осматривая тушу. Внутри, среди каменных обломков и сияющей плоти, пульсировало что-то тёмно-синее, почти чёрное. Кристалл. Большой. — Но зато, — добавил я, выковыривая его ножом, — зато добыча того стоит. И шкура, наверное, сойдёт за броню.

— В следующий раз... — прохрипел Прохор, вытирая кровь с губ. — Давайте я буду добивать. А то у вас уже булава, а у меня — рогатина. Честнее будет.

Он улыбнулся криво, а в его глазах плавала тень лапы, что чуть не снесла ему голову.

Вечером я провёл эксперимент с кристаллом. Согласно «Бестиарию», это было «сердце жизни» — ключевой элемент големостроения. Только этот экземпляр был настолько насыщен красными прожилками, что казался почти багрово-тёмным.

Вспоминая ощущения первого дня в этом мире, снова попытался тянуть энергию из камня. В итоге кристалл разрушился, а я почувствовал глубокую, почти утробную сытость.

Когда осмотрел себя, то обнаружил, что сошли не только свежие раны, полученные за неделю охоты с Прохором, но даже старые шрамы. Такое свойство ни в одном описании не упоминалось. Похоже, это моя личная особенность — или особенность этого тела.

Жаль, что такие кристаллы редки и дороги. Они бы мне очень пригодились. Мы набрали достаточно обычных кристаллов, чтобы доехать до столицы, продать их и двинуться в Амстердам. До смотрин осталось две недели.

Вырученных денег хватило, чтобы взять в аренду «Витязь-5» — угловатый, бронированный экипаж с гулом мотора, пахнущий маслом и старой кожей. Прохор одобрительно хлопал по корпусу: «Как танк, только летает. И кристаллы есть где спрятать».

Я кивнул, уже прокручивая в голове маршрут. Амстердам. Две тысячи километров через пол-Европы. Через границы, зоны контроля, над землями, которые магия изменила до неузнаваемости. И всё это — с призраком погони за спиной.

Мы вылетели на рассвете, когда туман ещё цеплялся за шпили Петербурга. «Витязь» поднялся с привычным для него упрямым гулом, будто нехотя отрываясь от земли. Я смотрел в иллюминатор, как родной город — чужой и холодный — уменьшался, превращаясь в игрушечный макет под одеялом облаков. Прохор молча возился с навигатором, его лицо было сосредоточенным, почти суровым.

Мы летели над искажённой Европой: леса без птиц, светящиеся степи, купола аномалий. На границах — проверки, сканирования, взятки Прохора. Мой паспорт вызывал усмешки.

Чтобы не сойти с ума, я тренировался. Брал потухший кристалл, представлял его как проводник, и пытался перенаправить энергию реактора в лампу. Через три дня получилось — на миг свет усилился.

Главное было — не переборщить. Однажды, попытавшись «подключиться» к основному реактору слишком прямо, почувствовал, как у меня заболели виски, а по приборной панели пробежали крошечные статические разряды. Прохор тогда встревоженно спросил, не пора ли проверить систему электропитания. Я отмёл его подозрения, но с тех пор стал осторожнее. Мир магии, как я понимал, был полон сенсоров и детекторов. Дикий, неучтённый всплеск энергии в гражданском экипаже мог привлечь внимание пограничников или чего похуже.

Иногда, в полудрёме, мне казалось, что слышу эхо — не голоса, а ощущения. Смутную тоску по чему-то утраченному. То ли память Алексея пробивалась сквозь барьер, то ли само тело отзывалось на мои эксперименты со столь чуждым для него способом обращения с силой. Шаманский метод был не в чести у аристократов. Он был диким, непредсказуемым, плебейским. Идеально для меня.

На пятый день полёта мы пересекли границу Нидерландов. Ландшафт сменился — вместо аномальных лесов и степей потянулись аккуратные, будто под линеечку, поля, разделённые каналами с неподвижной, тёмной водой. Магия здесь чувствовалась иначе — не дикой силой, а вплетённой в самую ткань быта: в ровные линии изгородей, светящихся на рассвете, в ветряки, лопасти которых были покрыты сложными руническими кружевами.

Амстердам встретил нас дождём и знакомо-чужими очертаниями: кристаллы вместо крестов на шпилях, узнаваемый запах моря.

Мы приземлились на коммерческом порту, среди складов и грузовых терминалов. Арендовали на сутки крошечную комнату в пансионе, откуда открывался вид на бесконечные крыши и частокол мачт.

Пока Прохор возился с вещами, я стоял у окна, сжимая в кармане ключ-пластину от «Ван Дейк и сыновья». Сердце билось ровно и тяжело. Путь был пройден. Опасности — пока что — миновали. Впереди была цель.

И где-то в этом городе, в подвалах старинной конторы, триста лет ждало наследство Меншикова. То, что могло всё изменить.

Или стать последней ловушкой.

Я взглянул на Прохора, проверявшего замок.

— Отдыхай. Завтра ищем старый банк.

— А сегодня? — спросил он тревожно.

— Сегодня ждём, — сказал я, ложась с «Бестиарием». — Изучаю фауну. На всякий случай.

За окном сгущались сумерки, и огни Амстердама зажигались один за другим, отражаясь в чёрной воде каналов. Тишина в комнате была звенящей, полной невысказанных вопросов и тяжёлого, упругого ожидания. Мы были на месте. Игра входила в новую фазу.