Франсуа и Полю это время казалось бесконечным. Клоун живет только для арены… Испорченный выход означает для него потерянный день. Дважды начинали они одну и ту же сцену, приправляли игру старыми шутками, чтобы протянуть время… Но большой ящик все не являлся.

Наконец Альбер нашел его: он спрятался за одним из сундуков.

Когда наши друзья вернулись в грим-уборную, они, очевидно, были сильно взволнованы. Обычно сверкающие жизнерадостностью, они на этот раз разгримировывались молча, и когда они ставили на место большой ящик, – этот знаменитый большой ящик, – они перекрестились и прошептали молитву.

– Что с вами?

– Разве вы не понимаете? Большой ящик, который сам перешел на другое место…

– Ну просто вы поставили его не на свое место, а так как ваша грим-уборная не может служить образцом порядка, вы не могли его найти.

– Вы говорите это потому, что плохо знаете цирк; часто лучше помолиться, чем пытаться понять.

– Что вы хотите этим сказать? Привидение?

– Тише! Не произносите здесь этого слова!.. Мы поговорим обо всем этом в другой раз – уже поздно: в двенадцать часов мы должны выступать в городе. До завтра!..

– Я должен еще привести в порядок свои заметки. Разрешите мне остаться здесь, я потом запру.

– Если хотите, но, para la doña[22], не задерживайтесь здесь зря.

Таинственность тона Фрателлини удивила меня. И так как я не очень верю в привидения, то, потушив свет, спрятался за грудой одежды.

Некоторое время все было спокойно. Над всем господствовала зловещая, неестественная тишина.

Вдруг мне показалось, что размеры грим-уборной увеличиваются. Мигающий с неясным шумом фосфорический свет озарил все вокруг.

То, что я услышал, привело меня в смущение. Мне стало ясно, что я стою перед какой-то удивительной тайной и что мне открывается кусочек души цирка. У меня было такое чувство, точно я совершаю святотатство… Я ощутил волнение археолога, открывающего усыпальницу.

С потолка раздался голос; зуб, величиной с голову, жаловался:

– О, о, они меня вырвали, и мне до сих пор больно.

Картонная собака, сидевшая обычно в тупой неподвижности, заворчала и начала прогуливаться с элегантностью водолаза. Когда это увидали плюшевые крысы, они стали прыгать, а за ними бросилась вдруг излечившаяся от выпадения шерсти, кошка, причем она ругалась как проклятая. Гусыня, кокетливо переваливаясь с боку на бок, как ее тетка, известная сплетница, чистила перья, переступала с ноги на ногу и чувствовала себя, по-видимому, прекрасно…

Под резкие, надоедливые, как пиявки, звуки гармоники танцевали все рыбы из папье-маше. Шипевшая как змея пила подбиралась к ключам рая. Громадный клоп флиртовал с механической лошадью, нисколько не обеспокоенный дуэлью своих соседей – яростно звеневших шпаг. С мягким шумом, точно ветряные мельницы, вертелись парики, а шляпы в это время упражнялись в прыжках с трамплина. Зеркала казались экраном цветного кино.

В них отражались Фрателлини в различных позах – как они входят в уборную, их гримасы, как они разгримировываются. Все эти картины перемешивались, дробились, перебивались смеющимися лицами посетителей, враждебными или приветливыми лицами товарищей по работе.

Пестрые костюмы, точно привидения, тянулись вверх и сами принимали свои обычные формы. Брюки падали каждую минуту, несмотря на старания подтяжек, а жилеты дрожали, точно огородные пугала.

Все это движение происходило в отчетливом ритме, толчками, хотя кларнет и надрывал легкие, фальшиво наигрывая какую-то очень медленную мелодию, а обе скрипки столь же фальшиво пиликали.

Толстая палка говорила деревянному парику:

– Что за собачья жизнь! Удары, одни удары! Каждый вечер я вся в кровоподтеках и синяках, надо мной смеются.

– Прекрасно, что же я должен сказать, дорогой коллега! Уже целые годы я служу их трусливым зверствам. Единственная моя защита в том, что у меня волосы становятся дыбом.

– Они ко мне привыкли, я не внушаю им ни малейшего страха, но я страдаю…

– Они меня бьют, а другие таскают меня туда и сюда.

Но оба голоса были вдруг заглушены начавшимся концертом. Столярные инструменты дули в кларнет и саксофон, контрабас выбивался из сил, а от ужасающего шума, который производили цимбалы, у меня едва не лопнула барабанная перепонка.

В этот момент я услышал шаги на лестнице, и сейчас же в немой свалке весь реквизит занял свои обычные места. И когда Франсуа открыл дверь (это возвращались Фрателлини), не оставалось и следа от сцены, которую мне пришлось наблюдать.

Все цирковые работники очень суеверны, а наши друзья вдвойне: они клоуны и к тому же итальянцы.

– Некоторые предметы из реквизита приводят с собой несчастье, носят его в себе; их нельзя называть.

– Какие же?

– Я вам покажу их, но никогда не назову.

В русском цирке клоуну никогда не позволят показывать метлу. Это суеверие замечательно тем, что оно ведет свое начало от арабов, которые называют эту вещь «очистителем».

Кларнет из светлого дерева и подзорная труба – плохие предзнаменования. Хороший признак, если выходишь на арену со сжатыми в кулаки руками, причем большой палец обязательно должен быть загнут внутрь; очень хорошо также, когда удается перекреститься, переходя через барьер.

– В конце концов, – сказал мне Франсуа, – всегда замечательно удается тот номер, который больше всего подготавливался и внушал больше всего опасений за его успех.

В цирке верят, что повесить костюм на спинку кровати – значит на шесть месяцев остаться без ангажемента, а сломать бутылку для масла – верный предвестник смерти.

Хотя их номер начинается не раньше одиннадцати, Фрателлини уже с восьми часов находятся в цирке Медрано. У входа их встречают всегда несколько поклонников, стремящихся пожать им руку, а в суматохе у контроля дети покидают родителей, чтобы, разинув рот от изумления, убедиться в том, что те, которые заставляют их так весело смеяться, одеты как «обычные» люди.

Обычно Поль и Франсуа приходят первыми. Альбер является на полчаса позже и тащит на руках одного из своих приемных «детей»: Джима – пекинеса или бульдога – Мисс Долли.

За гримерным столом он проводит больше времени, чем его братья; его грим очень сложен, и двух часов едва хватает для создания его замечательной маски. И Франсуа также уделяет этой миниатюре in vivo[23] много внимания. Но каждую минуту их отрывают от дела посетители, и иногда беседа становится столь оживленной, что спящий Джимс пробуждается, гримировальные карандаши откладываются в сторону, и в уборной в течение четверти часа раздается лишь варварский флорентийский диалект, на котором инстинктивно начинают говорить Фрателлини, увлеченные предметом беседы с присущей им страстностью.

Давайте наблюдать за ними, пока они разрисовывают себе лица. Они садятся под яркий свет больших электрических ламп, держат в левой руке зеркало, а правой орудуют карандашами и кисточками с изумительной ловкостью.

Альбер кладет сначала основной тон – розовую массу, которой он покрывает все лицо; потом мылом заклеивает брови, чтобы грим держался на них, и на этом фоне тщательно разрисовывает свое лицо для выхода. Губы покрываются черной краской, брови поднимаются до волос и соединяются большими белыми пятнами с глазами. Два мазка голубой краски отмечают глубокие морщины, и громадный красный нос (бесплатная реклама водки) дополняет слегка удивленное выражение лица замечтавшегося пьяницы. Он кладет пудру, чтобы держались краски, и для устранения излишнего блеска вытирает лицо мягким платком, строго следя за тем, чтобы не испортить свою трудную работу.