Вдруг раздается насмешливый голос сверху:

– Врешь!

Плеж был разъярен, но развеселившаяся публика продолжала отпускать по его адресу всевозможные замечания. Наш директор чувствовал себя, как черт в святой купели. В это время шталмейстеры начали накачивать насосами воду для пантомимы; Плеж, в пылу своей защитительной речи, сделал шаг назад и… бух!.. К восторгу зрителей, он уселся в наполненный водой бассейн.

На следующий день многие посетители этого представления явились снова, они хотели еще раз посмотреть выход Рыжего, за который приняли они случайное директорское интермеццо.

Некоторые директора достигали на арене иных эффектов. Фернандо[128], знаменитый наездник, выстроивший цирк Медрано, был задет в своих лучших чувствах одним дрессировщиком лошадей, высмеивавшим рассказы шестидесятипятилетнего директора о его былых подвигах.

– Ладно, ладно, – сказал ему Фернандо. – Завтра вы сами сможете быть судьей в этом вопросе!

Во время следующего представления он велел оседлать лошадь, вынул из своего сундука трико, которое лежало там уже добрых тридцать лет, и под аплодисменты публики и своих артистов показал, на что способен человек, когда задето его самолюбие.

Правда, он слез с седла с основательным сердечным припадком.

Так как мы заговорили снова о цирке Медрано, то напомним, что его основатель был раньше клоуном. Медрано[129] был очень суров со своими артистами, и так как он был на практике знаком со всеми профессиональными хитростями и уловками, то надуть его или растрогать было нелегко. Все же основанием цирка Медрано он оказал большую услугу цирковому искусству.

Работая в дирекции Франкони, Фрателлини как-то должны были сделать «смертельный прыжок» через две пушки, лошадь и человека. Так как упражнение это было очень опасно, они отказались повторить его. Франкони пришел в бешенство.

– Как, вы не хотите прыгать? Вы ведь ничем не рискуете. В дни моей молодости я делал такие опасные прыжки десятками. Ладно, подождите, я вам сам покажу, что можно сделать, если обладать некоторой дозой мужества.

С этими словами Франкони сбрасывает сюртук, идет в манеж, задумывается на минуту и говорит:

– В конце концов, мне, директору, нет ни малейшей необходимости прыгать. Можете идти к черту и делайте что хотите!

Но отношение директоров к труппе стало значительно лучше. В наше время цирк – большое коммерческое предприятие; директор управляет им так же, как управлял бы фабрикой или торговым домом. Он советуется со своим администратором и становится своего рода коммерсантом.

Как и все виды искусства, цирк индустриализируется.

Инстинктивное чувство заставляет нас определять душевные свойства людей по их внешности, и ничто так не поражает, как прекрасная душа урода или трусость, спрятанная под маской мужественности.

Несоответствие между веселым видом и печальной душой – одна из самых больших неожиданностей, бросающихся в глаза тем, кто наблюдает клоунов в их частной жизни. Без сомнения, они в чем-то отличны от нас, так как их искусство является результатом не просто сознательной работы, а служения своему призванию.

Но есть моменты, когда они не клоуны, а такие же люди, как мы все; моменты, когда их волнуют те же вопросы, что и всех нас, – семья, голод, любовь…

Я вспоминаю один вечер: три Фрателлини, уже загримированные, обсуждали предложенный им контракт. Выход этой недели – «Русские балерины» – представлял собой зрелище трогательное и грустное, как сон: Поль и Альбер были в своих гротескных костюмах танцовщиц, в причудливом гриме, рядом с Франсуа, одетым в классический костюм клоуна. За этими масками и блестящими тряпками, вызывающими взрывы смеха, скрывались человеческие души, отцы, заботящиеся о хлебе насущном для своих детей и жен.

Уноситься фантазией в заоблачные дали, дышать атмосферой цирка, потом, точно с другой планеты, вдруг возвращаться к действительности и видеть, как клоуны превращаются в отцов семейств – это самое необыкновенное переживание, которое может дать цирк.

Вот одно из объяснений существования той пропасти, которая лежит между клоуном и рецензентом. Скоморох не сознает, какое удивление он в нас вызывает в те моменты, когда его поведение кажется ему вполне естественным. Его жизнь состоит из постоянных столкновений профессии с повседневностью, и то, что нам представляется фантастическим, бессмысленным кошмаром, для него только мгновение богатой бурями жизни; нормальное становится исключением, а фантастическое правилом.

Как-то я разговорился с Виктором, сыном Поля. Он готовился к выходу в «Музыке», и масса народу, толкавшаяся в уборной, не давала мне возможности стоять рядом с ним во время гримировки. Беседа коснулась интимных переживаний; вдруг он поднялся и подошел ко мне.

«Ветер коснулся моего лица и волосы стали дыбом», – как сказано в Священном Писании. Я беседовал с возбуждающим страх привидением, с воплощением комизма! Я не верил своим глазам. Я начал беседу с молодым человеком, прекрасным по внешности и духовному складу, и вследствие внезапного изменения, ускользнувшего от моих взоров, уже видел перед собой его карикатуру, прикрывавшую его душу грубой маской. Тон нашей беседы не изменился…

Борьба за существование в жизни клоуна не менее жестока, чем во всякой другой профессии. Для нас особенно интересно, что она у скомороха принимает непосредственный, грубый и откровенный характер. Она совершенно не похожа на затаенную борьбу с ее печальными уловками, которыми цивилизация скрывает и маскирует древнюю, как голод, необходимость.

Борьба за существование обнаруживается главным образом в соревновании между артистами. Это в большей или меньшей степени присуще всем людям; в этом не было бы ничего удивительного, если бы некоторые обстоятельства связанных с этим драм не были выдвинуты на яркий свет арены и не сопровождались бы прыжками и смехом перед публикой.

Постоянные опасности и неожиданности приводят артиста к верной оценке жизни – очень дешевой. К тому же надо заметить, что месть и расплата в цирке иногда ужасны. Об этом можно судить по некоторым анекдотам, выбранным из тысячи существующих.

Когда Франсуа был наездником, он нашел однажды свою лошадь окровавленной и охваченной паническим страхом. Один из врагов, оставшийся неизвестным Франсуа, перерезал ей жилы, и ее пришлось убить. Таким образом, он потерял не только лучшего товарища, но и свой рабочий инструмент.

Другой раз Фрателлини ставили «Бой быков» с двумя собаками, которые с помощью картонных голов были превращены в быков. Посреди представления собаки остановились, вздрогнули и упали мертвыми. Наши друзья, охваченные страхом, бросаются к ним – собак отравили. Успех, который всегда имел этот номер, яснее всякого расследования говорил о причине отравления.

Но соперники не всегда удовлетворяются животными для осуществления своей мести. Убийство подстроить нетрудно – оборвавшиеся веревки или внезапное головокружение – разве трудно найти людям, подвергающим ежедневно свою жизнь смертельной опасности, правдоподобное объяснение для печального происшествия?