Чтобы убедить ее, он должен был заговорить на арене своим настоящим голосом. Лишь тогда эта женщина поверила, но зато труппа нажила в ней смертельного врага.

Приключение в том же роде пережил недавно Альбер, когда в одном кафе случайный посетитель чрезвычайно напыщенно обратился к нему:

– Цирк для меня все! Каждую неделю я обедаю у знаменитых клоунов Фрателлини.

– Вы знаете Фрателлини? – удивился Альбер.

– Очень хорошо.

– А мне так хотелось бы с ними познакомиться. Я был бы вам бесконечно обязан, если бы вы меня представили им, – ответил Альбер.

Другой клоун как-то вечером сделал нам такое признание:

– Я был еще очень молод и к тому же влюблен. Моя Дульсинея была наездницей и играла со мной как кошка с мышью. Совершенно неожиданно она вдруг уехала. Мое отчаяние было беспредельно, мне казалось, что я никогда не смогу забыть ее. Через три месяца случай столкнул меня с ней с глазу на глаз. Это было за кулисами одного цирка. Когда мы остались одни, я снова начал говорить о своей любви и описал со всем пылом, на который способны лишь влюбленные, мое отчаяние. Никогда еще моя речь не звучала так убедительно. Наездница удивленно посмотрела на меня и, точно спасаясь, бросилась бежать с неудержимым хохотом. Безмолвный, обескураженный остался я на месте, – я не мог объяснить себе это веселье некстати. Подавленный своим горем и полный негодования, вернулся я в свою грим-уборную и, случайно бросив взгляд в зеркало, понял все. Оказалось, что свои признания я делал в гриме и костюме. Этот скалящий зубы рот, произносящий слова любви, и разодетый в пестрые лоскутья человек, умоляющий о взаимности, должны были, конечно, производить очень комическое впечатление…

Поль слушает, и в его глазах видна улыбка с оттенком иронии. Но он отказывается рассказать нам что-либо из своих приключений, и, судя по намекам братьев, мы много теряем.

Если даже самый незначительный предмет попадает в руки клоуна, он неизбежно становится послушным их фантазии, перевертывающей все вверх дном, и их логике, прямо противоположной нашей. Так и грим-уборная Фрателлини, расположенная в подвале, выглядит набитым всевозможными вещами чердаком.

Она находится под амфитеатром скамеек, около кулис цирка. Спустившись по нескольким отлогим ступенькам, открываем дверь и неожиданно оказываемся в высоком, тесном, очень теплом помещении, в котором нет ничего, напоминающего обычный мир. Кривые подпорки поддерживают балки крыши, и когда моих друзей встречают наверху взрывы аплодисментов, а я остаюсь один с собаками Альбера, я вспоминаю о днях детства, когда меня так увлекали исследования нашего старого чердака. В его хаосе я воевал с государством пауков, поселившихся среди хлама нескольких поколений. Я там открывал то необитаемый остров, то овраг, а хранившийся в нем клад состоял из тряпья давно покоившихся в своих могилах предков.

Я думаю, что у судьбы, заставляющей нас разыгрывать старый фарс, в котором каждый исполняет свою роль, есть такой же амбар, в котором копится и хранится весь реквизит человеческой комедии.

Но вернемся в грим-уборную Фрателлини. Между длинным, прикрепленным к боковой стене столом для гримирования и отделенной занавесью нишей, в которой нагромождены сундуки, узкий проход. У двери еще два сундука; тот, сзади, что это? – несгораемый шкаф или просто сундук? Ни то и ни другое; это платяной шкаф Франсуа. Когда он его открывает, мы видим костюмы из шелка и золота, достаточно хорошие для двора короля Позоля[19] или королевы Маб[20] и целую бездну всевозможных париков и головных уборов: тут и полицейские шапки, и шляпы с перьями, и цилиндры всех размеров.

На балках навешаны, точно платяные и половые щетки в москательной лавке[21], сотни различных предметов. Когда взглянешь на потолок, охватывает нервный страх – кажется, что потерял представление о размерах: булавка, величиной с зонтик; зонтик, величиной с булавку; зуб размером с голову; бурав и щипцы, годные для Гаргантюа; скалящие зубы маски; сабли, револьверы калибра 420 мм; паук с выпадающими из туловища отрубями; корзина яиц; корабельный топор; ручная пила ростом с человека; кошка, подохшая от выпадения шерсти; челюсти, строящие гримасы друг другу; собака из картона, рыбы, цимбалы, пистон, ключи рая, клистирная трубка… и все это набросано, накидано, перемешано.

Кошмар из папье-маше.

Теперь, когда глаз привык к этому хаосу и три брата загримировались, попробуем разузнать назначение и применение всех этих вещей.

Франсуа почти во всех ролях носит традиционный костюм клоуна из блестящего шелка, осыпанного блестками. В его шкафу более двадцати таких костюмов разных фасонов, и он должен быть постоянно занят то пришиванием блесток, то штопкой прорехи. Его костюм стоит около тысячи пятисот франков, так как он расшит четырьмя кило блесток, а каждая тысяча их стоит десять-двенадцать франков.

Поль и Альбер обязаны своими костюмами остроумию жен. Они знают по опыту, как трудно скроить костюм с таким расчетом, чтобы он сидел плохо. Немногие портные за отсутствием подобного опыта сумели бы сшить жилет, доходящий до колен, или панталоны, задняя часть которых небрежно волочится по полу. Для акробатических выходов костюмы снабжены поддерживающими их специальными резинками – подтяжки и ремни порвались бы при упражнениях.

Они носят всегда бандажи, чтобы избежать ушибов в случае падения. Цирковая традиция требует, чтобы они, как матросы, носили брюки с отворотами.

Громадные ботинки, в которых они выглядят как переодетые утки, выписываются из Англии. Нужны специальные упражнения, чтобы научиться ходить в них, а если при каком-нибудь выходе нужно упасть, то эта задача тоже требует длительной подготовки.

Альбер большой мастер по части париков; у него их больше сотни, и они представляют собой порядочное состояние. Простые стоят четыре луидора, а снабженные механизмом, например, с волосами, встающими дыбом, – более пятисот франков. Испытывая смертельный ужас от выстрела, он должен моментально поседеть. На картонном черепе с седыми серебристыми волосами он прикрепляет легко снимающийся черный парик, движение которого регулируется ниткой. Ловко тянет он за нитку, и веселый пьяница превращается в старика.

Или иначе: Поль мстит брату ударом молотка по голове – вскакивает громадная шишка. Она наливается кровью и растет на глазах: это простой баллон из тончайшей пленки, соединенный каучуковой трубкой со ртом.

Может быть, нехорошо разрушать иллюзии: молоток сделан из обитого кожей дерева. В него вставлен патрон, взрывающийся от удара, но все же удар был бы очень чувствителен, если бы его сила не ослаблялась париком.

То, что не удалось сделать молотком, Поль делает топором, который похож на исландские корабельные топоры.

«…И одним ударом, одним единственным, он раскалывает его череп…»

Нет, не совсем: топор остается торчать в черепе, но не видно, чтобы Альбер чувствовал себя из-за этого плохо. Лезвие топора сделано из раскрашенной материи; в него вставлено три очень острых гвоздя; «жертва» надевает на этот случай череп из твердого дерева, и благодаря упругости искусственного лезвия создается впечатление, будто топор действительно вонзился в череп Альбера.