Теперь его прах покоится в Варшаве. Братья всегда с умилением вспоминают о нем и мечтают, когда позволят обстоятельства, перевезти его прах в Париж, где они построили фамильный склеп. Эти странники, не имеющие родины, владеют все же несколькими квадратными метрами земли – углом, где они все вместе будут покоиться в вечном сне, когда окончатся их земные скитания.

Мы хотели дать краткую характеристику Луи. Теперь мы снова последуем за нашими друзьями по зигзагам стран, из города в город, по всем балаганам, по ухабистой дороге славы с ее очарованиями и с туманной неизвестностью завтрашнего дня.

Причудливый поход, напоминающий путешествие коня по шахматной доске!

Когда Густав вернулся в Италию, он получил ангажемент в цирк Фашио и снова начал с ним паломничество по всей Италии. Это был примитивный цирк, помещавшийся в палатке, и Густав исполнял в нем всевозможные роли: наездника, акробата, клоуна, шталмейстера и глашатая.

Обязанности глашатая он исполнял только в этом цирке. Привлечь болтовней на арене «почтеннейшую публику», заинтересовать зевак, тронуть души детей и солдат, зазвать малышей и развлечь обывателей – это само по себе достаточно трудное занятие, для этого нужен истинный талант, но это было лишь добавлением к ежедневной работе Густава.

В Катании произошло знаменательное событие: в 1877 году родился Поль.

Расходы росли. Густав решил попробовать свои силы в больших городах, на больших аренах. Прежде всего он подумал о Париже и по совету одного товарища, оставив на некоторое время семью в Италии, отправился туда.

В 1879 году родился знаменитый сын Монмартра – Франсуа; он увидел свет на бульваре Рошуар, 65.

В то время еще не существовало агентурных бюро. Они возникли позднее – вместе с варьете – около 1880 года. Артисты получали ангажементы или по письменным рекомендациям, или по сообщениям коллег, или, наконец, по личному приглашению посещавших их директоров. Чаще всего артисты путешествовали и сами представлялись директорам в тех городах, где хотели работать.

Уже при первом посещении города Фрателлини привели в восторг парижан; между нашими клоунами и всеми ярусами цирка быстро протянулась нить взаимной симпатии. Хорошая память, которую сохранили они о парижской публике, побуждала их как можно чаще возвращаться в этот город.

Зимой в 1886 году в Москве родился Альбер. Там были такие ужасные морозы, что он родился почти мертвым, и врач должен был долго растирать его водкой, чтобы восстановить правильное кровообращение. Вот почему Альбер всегда так умиленно вспоминает об этом замечательном напитке.

Альбер дебютировал в четырехлетнем возрасте в пантомиме. Его посадили внутрь громадного яйца, которое он должен был катать по данному сигналу. Настал момент, но яйцо не пошевелилось. Густав, почти потеряв присутствие духа, делает несколько пируэтов, чтобы оттянуть время. Но яйцо продолжает лежать неподвижно. Густав кашляет… Никакого результата! Густав начинает удивляться. Он переходит к чему-то другому, и заминка быстро забывается. Густав торопится за кулисы и, дрожа от страха, открывает яйцо. Альбер не задохнулся: он тихо спал, так же спокойно, как в своей постельке, в которой он обычно лежал в это время.

Случайности ангажемента привели Густава в цирк Хенглера[63] в Англии; цирк давал представления в больших городах Англии, главным образом в Лондоне и Гулле.

Современный клоун родился в Англии. Известно, как лондонская публика реагирует на выходы, – наши друзья были очень удивлены их странным приемом. Англичане сдерживают свое веселье: они точно борются со смехом. Он прорывается (и тогда уже неудержимо) лишь тогда, когда они должны признать себя побежденными в этой борьбе.

Английские цирковые нравы нередко изумляли Фрателлини. Так, например, им запретили номер, противоречивший «общественной морали», потому что один из них выходил в дамской сорочке.

Обычай, которого придерживались до последнего времени, запрещал артистам исполнять у барьера какую-либо работу, входящую в обязанности шталмейстера. Хенглер долго внушал им, что они «джентльмены» и потому не должны прикасаться к физической работе. Так, Фрателлини могли, без вреда для своего достоинства, подать реквизит эквилибристу, но это было возможно, согласно английским взглядам (которых Хенглер более или менее придерживался), лишь после того, как эти инструменты были принесены и поданы им шталмейстером.

Раз они получили замечание от режиссера за то, что позволили себе свернуть ковер руками. Обычай требовал, чтобы они его отбросили ногами, пренебрежительно, как предмет, недостойный прикосновения.

Фрателлини внесли совершенно новый дух в английскую клоунаду. Они были человечнее и располагали большим запасом свежих детских шуток и острот, но у них было меньше юмора, этой будоражащей гримасы ума.

Из Англии Фрателлини вернулись в любимый ими Париж. Они получили ангажемент в цирке Медрано, который с тех пор неоднократно продлевали.

Этот замечательный цирк почти не изменился за все время своего существования. Его внутреннее устройство осталось тем же; единственным новшеством за эти сорок три года явилась замена газа электрическим освещением.

Вспомнив об этом, спросим себя: как освещались цирки и балаганы до эры электричества? Существовали две системы: одна состояла в том (если это можно назвать системой), чтобы давать представление при дневном свете; так обычно поступали балаганы. В постоянном здании цирка пользовались газом или ацетиленом, располагая освещение крестообразно под куполом; пользовались иногда керосиновыми лампами с громадными рефлекторами, а иногда и свечами, поставленными, точно в церкви, пирамидой.

Фрателлини часто путешествовали по Германии с Пиерандонни, Карре, Альтгаром и Герцогом. Они познакомились там с публикой, которую смогли вскоре причислить к самым верным своим поклонникам. Мы позднее вернемся еще к оказанному им там приему.

В Мюнхене наши друзья были свидетелями драматического случая, особенно интересного потому, что он проливает яркий свет на профессиональную этику артистов.

Номер дрессировки и гипноза имел большой успех. Укротитель входил со своей женой в клетку львиц и тигров. Он гипнотизировал жену, которая впадала в каталепсию[64] и лежала, касаясь затылком и пятками спинок двух стульев. Она была, по-видимому, нечувствительна ко всему происходившему вокруг нее.

Укротитель позволял зверям подходить к ней, кусать ее юбку, и никогда женщина не делала ни одного движения, которое дало бы повод подозревать, что в ней осталась хотя бы капля сознания.

Это был бесподобно сделанный номер, тем более что о гипнозе здесь не было и речи. Сила воли женщины и хладнокровие мужа были единственными факторами представления.

Был ли в тот вечер рассеян укротитель или нервничали животные? Он сделал неосторожное движение, и львица схватила его сзади, в то время как остальные звери кровожадно бросились к своей жертве. Вопль ужаса пронесся по залу.

Загипнотизированная укротительница в первый момент хотела подняться, выражение ужаса разлилось по ее лицу. Но нечеловеческим напряжением воли она заставила себя лежать неподвижно, в то время как все старались спасти находившегося в опасности мужа, отделавшегося тяжелыми, но не смертельными ранениями.

После короткой борьбы женщина предпочла, несмотря на несчастье с мужем, остаться неподвижной и не бросилась ему на помощь, чтобы не раскрыть тем основной трюк их номера.

Первые слова, когда к укротителю вернулось сознание, были: