Но вот воздвигают трапеции и протягивают сетку. Я не знаю зрелища более удивительного, чем летающие люди, являющие собой полную гармонию и с такой легкостью отбрасывающие законы тяготения, точно откидывают мешающий им плащ. Но внимание зрителей приковывает больше опасность экспериментов на трапециях, чем их искусство.
Жаль, что существуют акробаты, думающие, что им следует разыгрывать комическую роль. Они никогда не бывают достаточно веселы, они отвлекают внимание там, где следовало бы его привлечь, и лишают свой номер стиля. В этом кроется какая-то двойственность, они дают лишь посредственную карикатуру на красоту, которой, собственно говоря, должен отличаться хорошо исполненный номер на трапеции.
За ними следуют жонглеры, работающие с самыми удивительными предметами – бутылками, топорами и т. п., эквилибристы на проволоке, плясуны на канатах, которые на меня производят впечатление чародеев и которых я в XIII столетии счел бы заслуживающими сожжения.
Потом танцоры, в редких случаях обладающие той элегантностью, которую требует их искусство. Слишком часто они смешивают акробатику с хореографией.
И вот, наконец, выход наших друзей. Несколько тактов их мелодии, и Франсуа появляется на арене. Слыша взрывы одобрения, которыми встречает его публика, я начинаю понимать, почему он и его братья так любят свою профессию. При появлении Поля раздается по всему цирку общий возглас «а-а», потом выход Альбера, которого публика встречает возгласом «о-о». Дальнейшие аплодисменты относятся уже не к каждому в отдельности, а ко всему трио, слившемуся в единстве художественной игры.
Не только аплодисменты, смех и вызовы дают им удовлетворение по окончании номера; им доставляет удовольствие видеть своих постоянных поклонников, являющихся в цирк только из-за них, и главным образом наблюдать то чувство общности, которое вызывается восторгом отдельных зрителей и создает нечто очень обычное и вместе с тем чрезвычайно сильное: веселящуюся толпу.
Везде раздаются одни и те же замечания. В ярусах возгласы: «Вот настоящее остроумие!» и в ложах: «Подождите, дорогая! Вы сами увидите, как они замечательно играют». Повсюду одинаковое веселье, переселяющее весь цирк в иной мир, в мир фантазии и радости.
Не всюду представления протекают так спокойно, как в Медрано. Поль рассказывает:
Однажды в Копенгагене врывается к нам в уборную режиссер и кричит: «Скорее, скорее на арену, публика неистовствует, надо немедленно успокоить ее! Выходите, даже если не кончили гримироваться». Без дальнейших разговоров мы мчимся к барьеру и уже за кулисами начинаем петь, чтобы дать знать публике о нашем выходе. Неожиданно в темноте мы наталкиваемся на суетящуюся группу: четыре шталмейстера поднимают носилки, на которых тяжело дышит окровавленный человек; мы узнали в нем одного из наших лучших товарищей и лишь теперь поняли поспешность режиссера. Артист разбился насмерть на арене, и дирекция вызвала нас, чтобы успокоить возбужденную публику. Мы играли наши веселые роли, а образ умирающего со сломанным позвоночником товарища стоял перед нашими глазами.
И когда Франсуа вернулся в уборную, он задал себе вопрос:
– Если один из нас погибнет на арене – а ведь это может случиться каждый день, – кто из оставшихся двоих должен будет забавлять публику и своим смехом заглушать предсмертные стоны?
Ему ответил Альбер:
– Может быть, это близкое соседство смеха со смертью составляет прелесть нашей профессии. Режиссер в этом случае был совершенно прав: веселье смягчает ужас катастрофы.
В Шарлеруа был деревянный цирк, а эстрада для музыкантов могла выдержать не более десяти человек. Как-то раз, в тот самый момент, когда мы выходили на арену, в одном из ярусов показалось пламя, и чей-то голос крикнул «Пожар!». Началась всеобщая паника. Публика бросилась к выходам и наполнила эстраду для музыкантов.
Мы тотчас же сообразили, что надлежит нам делать. Сделав несколько курбетов[43], мы начали кричать: «Это шутка, это наша остроумная шутка!» и продолжали представление.
Наше хладнокровие подействовало на публику; постепенно все начали успокаиваться, но вдруг эстрада для музыкантов повалилась с оглушительным треском. Минута тишины, потом крики, стоны и невероятный шум. Человек двенадцать было тяжело ранено, и мы, не разгримировываясь, торопились оказать им помощь. Но зато огонь успели потушить.
Потом была обнаружена причина этого странного пожара. Несколько жуликов создали панику при посредстве нескольких подожженных газет и, воспользовавшись ею, украли всю выручку. Так спасли мы зрителей, но не кассу!
Часть вторая
I. Отец
Флоренция, город красных лилий, – один из очаровательнейших городов романского мира. Там дышишь атмосферой сладострастия и в этой древней столице Тосканы вспоминаешь о прекрасных дамах двора Людовико Моро[44], столь же опытных в науке любви, сколь в игре ума.
Когда говоришь об этом городе, то вспоминаются Афины. Без сомнения, в нем, как и в городе Паллады, живы воспоминания об эпохе, богатой радостной красотой, но в противоположность эллинскому городу Флоренция была открыта ветрам всего мира и больше, чем любой другой итальянский город, являлась караван-сараем всевозможных чужеземных влияний.
Флоренция – город трудолюбивый и богатый. Он наполнен интеллигентной буржуазией, отдающей свой досуг и богатство искусству; со снисходительной улыбкой принимают они даже самые смелые опыты, если только они служат красоте, составляющей драгоценнейший смысл их существования.
Около 1840 года во Флоренции обитала зажиточная и уважаемая семья рантье, давно поселившаяся в Тоскане, – семья Фрателлини.
Отец управлял своими имениями, мать следила за воспитанием двоих детей – прилежной дочери, ставшей впоследствии учительницей, и родившегося в 1842 году сына Густава; его упрямое стремление к независимости прощалось ему за живой ум и постоянную веселость.
Густав – отец наших трех друзей, родоначальник этой династии клоунов, второе и третье поколение которой нам так хорошо знакомо и за которыми, мы надеемся, последуют новые.
Он получил первоначальное образование в одной из школ Флоренции, где в качестве пансионера вел обычную жизнь школьника того времени. Он всегда был блестящим учеником, но уже на десятом году его жизни сказалось его истинное дарование. В один из свободных дней он посетил с отцом представление странствующей труппы Труцци[45], показывавшей ручных зверей и несколько акробатических номеров; все же это жалкое зрелище определило дальнейшую судьбу Густава.
Он вернулся в школу, но чудеса, которые он видел, продолжали владеть его детской душой. Его богатой итальянской фантазии они представлялись гораздо интереснее, чем были на самом деле. И вот ночью он перелезает через стену и десятилетним мальчиком отправляется покорять мир.
Его семья и жандармерия настроены чрезвычайно воинственно. После недели поисков и отчаяния его находят в повозке той самой труппы, представление которой он видел несколько дней тому назад. Его приняли в труппу, не подозревая ничего дурного. Он вернулся домой. Предостережения, обещания и, наконец, забвение…
