Если я вижу в первой половине представления, при полном сборе, три пустых кресла близ барьера, я догадываюсь, что их займут три наших клоуна и, сначала к удивлению, а потом к восторгу всего цирка, начнут представление среди публики. Это, разумеется, всегда имеет большой успех.

Вот замечательный момент для наблюдений! Вся публика принимает самое живое участие в представлении.

Что может быть смешнее этой милой дамы, бледной от испуга, поднявшейся с места и старающейся увлечь своего мужа от этого ужасного кресла, в то время как словоохотливый господин во втором ярусе кричит, перегибаясь через барьер:

– Послушайте, сударь, потише там! Вы беспокоите своих соседей и мешаете нам! Слышите, сударь!

Но дама настроена воинственно; она поворачивается к кулисам и громко протестует:

– Что за манера пропускать пьяных на представление, я пожалуюсь инспекции!

А кто-то из партера добавляет:

– Да, пьян в стельку.

Молодой человек, сидящий рядом с мнимым пьяницей, то краснеет, то бледнеет, когда сосед обращается к нему. Он охотно заплатил бы еще раз за свое место, если бы мог покинуть его, не возбуждая всеобщего внимания. Но это напряженное настроение сменяется общим смехом. Пьяница и недовольный им сосед оказываются артистами, и вся сцена была разыграна.

Дети большей частью посещают дневные спектакли. Первые полчаса они смущены, но потом быстро привыкают к этому новому для них миру и если остаются равнодушными при выступлении наездниц, то при каждом комическом выходе их звонкий смех сливается с аплодисментами других зрителей.

Можно себе представить, как велика их радость, когда объявляют о выходе Фрателлини. Правда, детские выражения одобрения прекращаются, когда кончается этот номер, но все же каждый четверг маленькая пятилетняя девочка, как только Фрателлини собираются сходить с арены, кричит высоким, резким, точно мышка, голоском: «Музыку, музыку!» Ее брат, примерно на год старше, чувствует себя очень смущенным таким несвоевременным требованием.

Дети часто охвачены таким сильным стремлением к подражанию, что не могут удержаться, чтобы не «поиграть в клоунов» прежде, чем придут домой. Я заметил детей, разыгрывающих на своих местах пантомиму сейчас же после ухода Фрателлини с арены, но она не очень нравилась их соседям, получавшим от этого бесплатного добавления к представлению одни лишь толчки.

Есть вещь, которая даже самому посредственному цирку обеспечивает успех: это разрешение посещать конюшни.

Как только шталмейстер выдвинет доску «Антракт», ряды скамеек начинают дрожать точно от землетрясения, и конюшни моментально наполняются зрителями. И каждый день я слышу на тех же местах одинаковые замечания, впрочем, не отличающиеся большой оригинальностью.

Дети боятся давать есть лошадям, а между тем эти воспитанные животные никому не причиняют зла. Самый большой успех имеют пони, а на серого осла никто не обращает внимания, несмотря на трогательное выражение глаз и скромный вид. Слабого преследуют несчастия как в жизни, так и в цирке!

Громадина-слон очень любит принимать дары, но мало кто даст ему кусок сахара больше одного раза: он имеет дурную привычку фыркать в руку дающего.

Гуси гогочут, как им и полагается, и безумно рады, когда удается через перекладину клетки схватить кого-нибудь за ногу или за пальто.

В коридорах зрители часто встречаются с артистами, и я убежден, что они в глубине души поражены, слыша из их уст самые простые слова. «Рыжие» в антракте остаются в костюмах, и дети смотрят на них широко раскрытыми глазами.

Наши друзья никогда не выходят из своей грим-уборной во время антракта, к тому же она быстро наполняется знакомыми и незнакомыми поклонниками. Какое представление они дадут сегодня? Ведь сейчас их очередь выходить на арену. На всех языках им бросают один и тот же вопрос:

– В чем вы выступаете сегодня?

Каждый начинает говорить о преимуществах того или иного выхода.

Между тем приходит другая публика, заслуживающая самого лучшего приема, – Фрателлини знают это. Прежде всего, художники Эльцингре, Совайр, Жоделе почти каждый вечер здесь, и даже Бернар Нодин[41] часто посещает их.

За ними следуют журналисты. Фрателлини прекрасно понимают, что отчасти им они обязаны своей репутацией.

На долю немногих артистов выпало такое большое количество хвалебных статей, и вместе с тем Фрателлини ни сантима не заплатили за свою популярность. Не лучшее ли это доказательство их таланта и заслуженности их успеха?

Приходят коллеги, временно оставшиеся без ангажемента.

– Помнишь Г. в Одессе?

– Мы его встретили в прошлом году в Мадриде.

Появляются недовольные ими – это те, которым были оказаны какие-либо услуги; другие приходят с целью высмотреть какой-нибудь номер или новый трюк в реквизите, но самая многочисленная группа состоит из тех, кто находится здесь, потому что ценит товарищеское отношение Фрателлини и чувствует себя точно дома в этой битком набитой уборной, фантастической, как рассказ Гофмана.

Но антракт кончается. Все возвращаются на свои места: медленно, неохотно оставляют посетители грим-уборную Фрателлини.

Теперь на арене начнутся самые интересные номера.

Лучшими местами в программе считаются номер непосредственно перед антрактом и все выходы второго отделения. Наших друзей помещают на самом почетном месте – предпоследним номером. Поэтому часто многие места в Медрано заполняются за полчаса до окончания программы. Многие приходят только из-за Фрателлини и появляются в цирке только около половины одиннадцатого.

Коснемся здесь неприятного обычая посетителей, против которого необходимо строго протестовать: многие зрители покидают свои места посреди номера, производят беспорядок в зале и возбуждают неприятные чувства у выступающего на арене.

Артист почти совсем не видит зала; клоун, напротив, без особого труда может следить за всеми движениями публики, и ему больше всего мешает, если выходят из зала посреди номера. Иногда хорошие сцены пропадают исключительно из-за того, что некоторая часть публики торопится уходить.

Каждый номер сопровождается подходящей музыкой, которая постоянным посетителям хорошо известна. Она служит чем-то вроде вагнеровского лейтмотива, если можно так выразиться. Наездники выбирают мелодии с отчетливым ритмом, жонглеры предпочитают быстрое музыкальное движение, а акробаты – более спокойную музыку, которая не мешала бы их работе. Клоунов привлекает прихотливая и капризная американская музыка, и это ясно указывает на родство американской музыки с менестрелями, этими предками джаз-банда.

В частности, Фрателлини имеют свои излюбленные мелодии, и когда оркестр начинает их играть, то в публике можно заметить движение. Эти мелодии в большой мере способствуют успеху номера, и знать их необходимо, если хочешь получить законченное представление о Фрателлини.

За время настоящего моего экскурса в область музыки на арену выступили наездники. Они имеют не очень значительный, но преданный контингент любителей-знатоков, и, право же, досадно, что большая часть зрителей не оценивает терпения, проявленного в дрессировке, и красивую посадку. Какое прекрасное зрелище – хороший всадник на породистой лошади!

К сожалению, искусство вольтижировки[42] приходит в упадок. Это объясняется продолжительным сроком, необходимым для изучения этого искусства, и дороговизной лошадей.

Наездников можно разделить на две категории: одни имеют прекрасно дрессированных лошадей, и эти лошади работают как будто самостоятельно… Всадники в этом случае обращаются в послушных манекенов. Другие, которые сами по себе заслуживают нашего внимания, являются господами положения. Здесь чувствуется, как воля животного подчиняется воле человека, и при всей своей простоте эта драма захватывает зрителя.