Поль говорит: «Нас часто называют бешеными фантастами и спрашивают, кому мы подражаем. У нас только один ответ: жизни! Она фантастичнее, сказочнее всякого человеческого воображения. События нас преследуют до последних дней жизни, когда рядом с блестящими тряпками появляются тряпки траурной колесницы.

И такое существование – это награда за все горести жизни!»

Однажды труппа Фрателлини получила приглашение от Готхольда Шумана[66], старого директора цирка. Он был родом из артистической семьи. Цирк Шумана предпринял турне по Швеции, но так как администрация не была на должной высоте, дела шли неблестяще. Чтобы обойтись без больших накладных расходов, директор избегал крупных городов и водил свою труппу по небольшим местечкам.

Как-то Фрателлини понадобились деньги, и они попросили директора рассчитаться с ними. Хотя размер жалованья и был обусловлен заранее, Шуман ничего не хотел слышать об этом.

– Совершенно верно, Фрателлини, я подписал договор, – возразил он, – но я имел в виду большие города. Я не могу вам в этих деревнях Далекарлии[67] платить такое же жалованье, как в Стокгольме и в Мальмё. Вот половина условленного гонорара. Будьте довольны, что я могу вам еще хоть такую сумму дать.

– А ваша подпись?

– Что вы можете сделать с ней в этом покинутом богом месте?

– Я уеду, если вы меня обкрадываете.

– Ничего не выйдет, старина, я вам не выдам реквизит.

Когда возмущенные Фрателлини хотели привести в исполнение свой план, они узнали, что Шуман дал распоряжение шталмейстерам[68] и конюхам следить за их вещами. Фрателлини ушли и вернулись с лучшим волшебником: полудюжиной бутылок пунша и маленьким бочонком пива.

Шталмейстеры не могли противостоять такому серьезному доводу; они чокались и пили столь невоздержанно, что через час все лежали под столом, за исключением Фрателлини, которые, конечно, ничего не пили.

Не теряя ни одной минуты, они уложили свои вещи и отвезли их в гостиницу. Вечером, когда Фрателлини должны были выйти, режиссер объявил:

– Господа, я, к великому сожалению, должен сообщить, что болезнь не дает возможности Фрателлини и его товарищам выступить сегодня. Их номер будет заменен…

– Лжец! – раздался голос из зрительного зала.

Поль проник в цирк, и публика его узнала. Со своего места он рассказал удивленным и рассерженным зрителям, что означала эта приписанная им болезнь.

Старый Шуман не устроил скандала; он велел разобрать на следующий день балаган, но уплатил Фрателлини их жалованье полностью. Несмотря на все просьбы, они его сейчас же покинули; им не хотелось разыгрывать дураков при этом мнимом примирении.

В это время в Швеции был Саламонский[69]. Он следил издали за подвигами труппы и ждал лишь подходящего момента, чтобы ангажировать Фрателлини. Они быстро поладили, и Фрателлини отправились с ним в Москву, которую завоевали самым мирным образом в первую же неделю.

Одиннадцать лет работали Фрателлини с Саламонским, одним из тузов в своей области, то ссорясь, то опять мирясь с ним.

Это был польский еврей, бывший артист, обладавший не только большим чутьем в делах цирка, но и всеми недостатками, которые может вместить в себе вспыльчивый директор. Был он негодяем или фантазером? Мнения трех Фрателлини по этому вопросу расходятся. Во всяком случае, он умел быть и тем и другим.

Как бы то ни было, он – может быть, даже против своей воли – оказал Фрателлини большую услугу; с ним побывали они во всех углах России. Сочувственный энтузиазм славянской публики в большой мере содействовал развитию их таланта. Мы вернемся впоследствии к этим зрителям, которые, как и парижане, являются самой восприимчивой и понимающей цирковой публикой. За время работы у Саламонского Фрателлини пережили ужасные потрясения. Но они сравнительно легко переносили их, и беззаботность, свойственная всем артистам, быстро стирала неприятные воспоминания, сохраняя лишь их комический элемент.

Уже к концу первого года пребывания в России Густав был хорошо известен одной категории чиновников – служащим ссудной кассы.

– А, это ты, Фрателлини? Сколько сегодня ты хочешь получить за свои часы?

– Сто рублей!

– Вот тебе двести, только весели нас получше сегодня вечером.

Ромоли умер, а Джеки расстался с Густавом; их заменили Никола и Карю. Недоразумения одного из них с директором рассорили с последним всю труппу, и Фрателлини были счастливы, когда им удалось посреди зимы получить ангажемент в цирк Блюменфельда.

Труппа была очень невелика, дела шли неблестяще. Палатка была вся в заплатах, ливреи шталмейстеров сильно потерты. Все говорило об упадке и нищете. Лошади напоминали Росинанта, боевого коня ламанчского рыцаря[70].

Через несколько недель Блюменфельд прогорел окончательно. Был объявлен конкурс, и не было ни малейшей надежды получить свое жалованье.

Нужда стала преследовать Фрателлини, не всегда даже удавалось им досыта поесть. Изолани, акробат-велосипедист, предложил своим друзьям Фрателлини взять на товарищеских началах цирк Блюменфельда и дать ему фирму «Фрателлини». Густав быстро согласился. Заложили все, что было возможно; заняли денег у товарищей, и вскоре цирк Фрателлини мог встать на ноги.

В первый вечер новый директор не верил своим глазам; цирк не мог вместить всех желавших попасть на представление, и Густав от радости дал обет поставить Мадонне фунтовую свечу. Но после спектакля администратор дал ему меньше двадцати рублей – все, что осталось в кассе. Густав удивился, но решил подождать до следующего дня.

На следующий вечер – тот же успехи такое же разочарование. Густав стал наблюдать и вскоре заметил, что весь персонал – от администратора до последнего конюха – прикладывал руки к выручке прежде, чем она доходила до Фрателлини. Эти бедные парни, давно не видавшие денег, не хотели упустить редкого случая сытно поесть, и так как лучше всего обслуживается тот, кто обслуживает себя сам, то…

Немецкие музыканты

В этом не было большого преступления, так как все, что они брали, составляло лишь часть жалованья, которое им уже много месяцев не платили.

Во время этого кризиса Франсуа пережил приключение, являющее комический пример той роли, которую в жизни клоуна играет случай. В доме денег было не больше, чем хлеба, и вся семья танцевала на том месте, где раньше стоял ныне проданный буфет. Франсуа, в не слишком веселом расположении духа блуждая по улицам, наткнулся на объявление о призовой стрельбе. Он пошел туда, принял участие, и выстрел его оказался очень удачным.

Через час раздавали призы. На всех состязаниях во всем мире они одинаковы: будильники, бритвенные приборы, гармоники, салатники, жестяные жетоны и, значительно реже, окорока. Из всех этих совершенно ненужных ему призов Франсуа получил как раз знаменитый окорок. С триумфом принес он его домой, и окорок был съеден с самым искренним увлечением.

После того как цирк Фрателлини прогорел, наши друзья подписали контракт с Чинизелли[71]. Но ангажемент начинался лишь с 9 января, а дело было в декабре. Как раз, когда Фрателлини спрашивали себя, как проживут они это время, удалось им случайно узнать, что Саламонский находится сейчас в Риге. Случай – гроссмейстер ордена клоунов. Саламонский немедленно ангажировал их на этот промежуток. Было 24 декабря. Хороший христианин должен встретить сочельник рождественской трапезой, и Фрателлини не хотели пренебречь этим прекрасным обычаем, но… у них не было ни копейки, а просить у Саламонского они не хотели.