Храните, храните со всею скромностью такое отношение к работе. Пусть успех никогда не заберет вашей красоты. И всегда оставайтесь вместе, втроем. Да владычествует ваш триумвират! Три великих актера, умеющие работать вместе, способны разыграть драму самóй Вселенной. При этом продолжайте оставаться клоунами, наследниками великой комедии дель арте. И в наше время вы уже имеете большое влияние. Но вам доступно еще большее, только не отказывайтесь от своего пути. Число подражателей будет расти. Но вас всегда отличают две неповторимые особенности: чистота стиля и особое благородство.

Говоря о «чистоте стиля», я разумею ваше техническое и даже мышечное мастерство, при помощи которого вы выражаете чувства так искренне и так спонтанно. «Благородство» же сквозит во всем, что вы делаете – оно в вашей невинной природе. В прошлые эпохи – Античности, Средневековья, Возрождения – это качество было отличительной чертой породистого комедианта, который, несмотря на все гримасы и сальные шуточки, сохранял человеческое достоинство. В таком смысле благородным был Шекспир… А приходилось ли вам слышать эпитафию шуту, которую написал наш французский поэт Клеман Маро?

Дорогие друзья, я прошу прощения, что в начале этой книги привожу надгробный текст. Но ведь он прекрасен, и он достоин вас. Не для печалей и скорбей он здесь поставлен. Вы – в зените жизни и славы. Вот и ваши мемуары выходят в свет. Я ясно вижу, как, работая над ними, вы не раз смешаете смех со слезой. За ваше спиной – столько радостных дней. Но расскажите вашим детям, молодежи и всем-всем, сколько пота и тревог нужно, чтобы стоять на подмостках смеха, на которых принял свою кончину великий Мольер.

Жак Копо

8 октября 1923 г.

Удивительная вещь – автобиографии: занимательные не слишком придерживаются правды, а добросовестные бывают порядком скучноваты. Когда человек с темпераментом Бенвенуто Челлини описывает историю своей жизни[2], то эта замечательная повесть приключений художника не совпадает во многих отрывках с действительной жизнью: стоило только Бенвенуто взяться за перо, как ему показалось, что он действительно прошел тот жизненный путь, который взялся изобразить. Многие детали появились на свет лишь во время писания. Но все равно – быль или небылица: на этих страницах Челлини живет лучше, величественнее и красочнее, чем это было в действительности.

Лучшие автобиографии – это те, в которых темперамент пишущего возносит его над самим собой. Но лишь очень немногие из них могут удовлетворить этому требованию. Человек, проживший богатую и разнообразную жизнь, совершенно не в состоянии изобразить ее на бумаге. Пишущий не возвышает переживаний, он принижает их. Эти жизнеописания дают массу исторического и историко-культурного материала, но не дают образа духовной жизни.

В наши дни снова стало модным писать и читать воспоминания. Сотни людей, имена которых по той или иной причине стали известны обществу, почувствовали призвание к составлению мемуаров; некоторых побуждали к этому друзья или издатели. Будущие историки с восторгом будут приветствовать такое обилие материала. Более того, за автобиографиями обращались к людям, прожившим исключительно интересную жизнь, но совершенно неспособным написать двух связных фраз.

Это роды с помощью щипцов, но иной ребенок, несмотря на тяжелые роды, вырастает здоровым. Я хорошо помню, как появилась «автобиография» старика Гагенбека[3]. Сообразительный издатель понял, что жизнеописание человека, имя которого как создателя новой профессии облетело весь мир, должно иметь крупный успех на книжном рынке. Нужны были бесконечные переговоры, чтобы убедить старика историю своей жизни написать? Нет! Диктовать? Нет! И даже не рассказать! Все это было бы невозможно для молчаливого гамбуржца. Лишь «дать вытянуть ее из себя» – это единственное подходящее выражение. Издатель пригласил дельного журналиста, который, завязав сношения с дедушкой Гагенбеком, не выпускал его, вытаскивая из него все, что мог, беседовал с ним ежедневно, спрашивал, спрашивал, спрашивал без конца, а его секретарша в это время записывала без разбора каждое слово. Так тяжелым трудом создавалась страница за страницей, возникало событие за событием, которые, в конце концов приведенные в порядок, составили «автобиографию», каковой они, в сущности, и были. Но работа стоила того: жизнеописание Гагенбека имело успех, на который рассчитывал издатель.

Но создание книги Гагенбека – это детская игра по сравнению с работой, проделанной для появления на свет истории «Трех Фрателлини». Это три человека, но с самого детства, на протяжении пятидесяти лет, они составляют одно целое, ведут жизнь единую и все же в некоторых чертах различную. К тому же человек, записавший эту историю – Пьер Мариель, парижанин, не понимающий ни слова по-итальянски. Три клоуна, как и все артисты, говорят с грехом пополам на доброй дюжине языков, но между собой беседуют на родном тосканском наречии. Представьте себе на минуту это положение. Место действия – грим-уборная Фрателлини в парижском цирке Медрано[4], сверху донизу увешанная самыми причудливыми костюмами, инструментами и реквизитом. Время действия: вчера, сегодня, завтра, послезавтра – ежедневно – с восьми до одиннадцати. В одиннадцать часов их выход, а эти три часа они гримируются и одеваются. Действующие лица: три брата Фрателлини, писатель Мариель и художник Эдуар Эльцингр[5]; кроме того, в качестве статистов иногда трое, а иногда и семеро детей Фрателлини – это зависит от требований сегодняшнего выхода, – и всегда целый ряд других артистов, журналистов и друзей. В этой дикой суматохе едва схваченная нить разговора неизбежно рвется. Постоянные перерывы из-за прихода нового посетителя, из-за потерянного носа или настройки инструмента. В этом шуме часто не слышишь собственных слов. К тому же это три человека, умеющие при случае рассказать анекдот или какой-нибудь эпизод, но неспособные к эпической связности повествования; люди, своеобразное развитие которых больше отличается от обычного образования европейца, чем цивилизованный берлинец от дикаря. Люди, выросшие в интернациональной цыганской атмосфере, чуждой всем неприобщенным к миру скоморохов, а особенно парижанину, для которого весь свет сосредоточился на его городе и который не выходит, да и не желает выходить из-под своего стеклянного колпака. Само собой разумеется, что такому человеку, как раз и явившемуся «пером Фрателлини», было особенно трудно вжиться в мир трех клоунов. Это легко заметить: Мариель чрезвычайно выпукло описывает деятельность Фрателлини в Париже и особенно в цирке Медрано на Монмартре, но становится неуверенным, рисуя их скитания по России, Скандинавии, Испании, Германии и Англии.