Пантомима была в прежнее время большим представлением, интересным и по постановке, и по игре ансамбля; они имели большой успех в немецких цирках и в «Ипподроме». Свободная обработка темы давала повод к устройству различных шествий, демонстраций зверей и к роскошным декорациям. «Новый цирк» в Париже остался им верен, так как там есть бассейн. Наивность текста производит неприятное впечатление, по крайней мере до тех пор, пока блестящие выходы масс статистов, зверей и роскошные декорации не заставят забыть о ней.

Зритель бывает иногда лучшим творцом номера. Мы никогда не выходим на арену, не посмотрев в дырочку занавеса на публику; мы расспрашиваем товарищей после их выхода: «Хорошая публика?» – «Так себе», или же: «Сегодня исключительная», иногда: «Как лед, ничего с ней не сделаешь».

Но это все только неопределенные впечатления. Лишь в момент, когда мы перешагнули через барьер, начинаем мы чувствовать духовный облик массы, обратившей свои взоры на нас.

Мы окружены своеобразной аурой; многочисленные обращенные на нас, полные ожидания взоры создают особую атмосферу; симпатии публики окутывают нас туманом, и как только мы начинаем играть, для нас не существует ни утомления, ни потрясений, ни отступлений.

И каждая страна имеет свою публику. Каждая страна? Нет, каждый город и даже каждый день недели. Нужно уметь с публикой обращаться: что хорошо для одной, не годится для другой. От умения угадать настроение массы зависит успех. Но для этого надо обладать чутьем, которое не дается ученьем, – без чутья успех немыслим.

Кто из смотревших на львов в клетке не спрашивал себя, что эти звери о нем думают? Так и клоун рассуждает о публике, которая держит его в сетях своего одобрения или критики. Мы побывали во всех углах Европы. Многие вспоминают из своих путешествий виденные ими ландшафты, другие – счета в гостиницах, третьи – обычаи страны. Для нас город состоит из нескольких тысяч незнакомых людей, которые нас крепко держат, отделяют от мира и которых мы должны смешить, не зная ни их вкуса, ни их особенностей.

Одиннадцать лет провели мы в России; мы побывали в ее больших и маленьких городах. Бедная, милая Россия! Какие прекрасные воспоминания сохранили мы о ней; какая благодарная публика – русская масса! У каждого славянина родственная клоуну душа, душа развенченного, немощного клоуна, юмор которого поражает почти до ужаса.

Бедная Россия!.. Где эти железные дороги, по которым поезда тащатся со скоростью десяти миль в час? Где покрытые снегом пути, бесконечные, печально мечтающие степи, кабаки, в которых крестьяне угощали нас (разве может платить артист?) вкусной едой и водкой?

Петербург с мрачным массивом Петропавловской крепости, Невский проспект; Москва с переливами колоколов, похожая в золотых сумерках на волшебный город, пробуждающийся от тысячелетнего сна, как Винета остзейских саг[113].

В России все классы населения составляют превосходную публику, но мы и там, как всегда, предпочитали интеллигенцию. Лишь она интересовалась нами не только как клоунами, но и как людьми, кроме того, она всегда в подходящий момент выражала нам свое одобрение, что является очень ценной поддержкой во время работы.

Слишком элегантная публика всегда думает, что хороший тон требует сдержанности и в веселье; она не хочет быть захваченной представлением и думает, что излишнее веселье может быть сочтено за наивность; эти люди смеются, но со снисходительным видом, и кажется, что они всегда жалеют о том, что позволили себе рассмеяться.

Обычная публика искренна в выражении своей радости; все шутки имеют у нее успех, даже самые старые, но ее веселье, быстро возникая, столь же быстро улетучивается.

Каждый год в России мы давали гала-представление, на котором присутствовала аристократия. Такой же обычай существовал лет тридцать тому назад во Франции, и мы жалеем, что ныне он забыт.

Среди русских дворян был человек, не последовавший своему истинному призванию: князь Куракин мог бы быть лучшим клоуном, какого только можно себе представить; он обладал редкой независимостью и врожденным чувством комизма; он веселил нас не меньше, чем мы его. В Петербурге он посещал нас каждый вечер. Когда наши дети выходили на арену, он опрокидывал им на голову корзину торговца апельсинами и мятными лепешками. Как только мы поворачивались спиной, весь рой детей, забыв о пантомиме и о выходе, ползал на четвереньках, подбирая рассыпанные лакомства.

Он был сослан отчасти из-за нас благодаря шутке, которую он позволил себе с царем.

Царь часто посещал цирк. Однажды, когда отец сделал «обезьяний» прыжок, у него лопнул сюртук, и в гробовой тишине, господствовавшей в цирке, могло показаться, что раздавшийся звук имел иное происхождение; отец был смущен и хотел начать сначала, но сюртук трещал все громче. Куракин, который сидел на расстоянии десяти метров от отца, крикнул ему:

– Фрателлини, это ты от волнения так громко вздыхаешь? Не бойся: наш царь хороший человек!

Скандал! Изгнание! Ссылка!

В каждой стране есть номер, успех которого обеспечен. В настоящее время во Франции таким номером является «Музыка». В России это был национальный танец – «Камаринская». Все фигуры этого танца исполнялись на лошади и требовали ловкости акробата. Москва никогда не была бы удовлетворена цирковым представлением без «Камаринской». Однажды (непонятно, что за странная идея пришла им в голову) юные кадеты потребовали выхода директора Прайса.

Этот милейший человек весил больше 90 кг. Он сделал вид, что ничего не слышит. Но публика завывала все громче и чуть не разнесла весь цирк. Наконец, после четверти часа неистовства зрителей, директор решил пожертвовать собой. Было и грустно, и смешно смотреть, как, надев костюм, вертелся и прыгал этот толстяк под аплодисменты бушующей толпы. Ему кричали «Бис!», но напрасно: он поклялся, что никогда не подойдет больше к барьеру, и никто не мог бы заставить его нарушить эту клятву.

Другой раз – это было в период ссоры с Дуровым – раздался вдруг резкий свисток. Отец остановился и сказал с очаровательной улыбкой:

Танго

– Мы благодарим англичанина, выразившего нам одобрение по обычаям своей страны.

Действительно, в Англии, так же как и в Америке, публика свистит, желая выразить одобрение. Кажется, во многих варьете плакаты даже призывают публику воздерживаться от этого смущающего артистов обычая, но с этим напоминанием не очень считаются.

Англичане – прекрасные зрители с врожденной любовью к цирку.

Тот, кто говорит о британской флегме, никогда не видел, как реагируют ярусы цирка на самую простую шутку. Если найден правильный тон, англичане – самая благодарная и очень наивная публика; их никогда не утомляет представление, и так же, как наши юные парижские друзья, посетители утренников, англичане больше всего любят смотреть на подзатыльники и свалки. Нам несколько чужды их вкусы: выходы, обеспечивающие нам успех во всех других странах, принимаются здесь с некоторой холодностью, в то время как каждая пощечина заставляет публику бесноваться от восторга. Для клоуна было бы вредно оставаться слишком долго в Англии, так как гнездящаяся в каждом человеке лень особенно развилась бы в стране, где ничтожные усилия пользуются большим успехом, чем результат работы нескольких месяцев.