Это заметно по привычкам английских клоунов. С самого основания цирка не меняли они костюма. Мы спрашивали себя, нет ли тут чего-то национально-специфического, непонятного для нас, итальянцев?

Мы неоднократно играли в присутствии короля, а во время коронации Эдуарда VII весь двор был на экстраординарном представлении. Пэры Англии – очень милые люди, они хохочут, как гимназисты.

В Великобритании артиста-иностранца никогда не пустят в семейный дом. Нас не замечают с той минуты, как мы уходим с арены. Невольно вспоминаются гостеприимные города России, где все – от крестьянина до дворянина – принимали нас как родных детей.

Клоун родился в Великобритании. Но конкуренция варьете вытесняет наших английских коллег; их можно теперь встретить, пожалуй, лишь в Лондоне.

Мы долго выступали и в Скандинавии; три северных народа встречали нас почти одинаково приветливо. Но особо надо упомянуть о Копенгагене. Атмосфера этого города приятным юмором и живым духом напоминает Париж.

Копенгагенская публика любит всевозможные комические выходы в противоположность другим северным городам, где особенный успех имеют большие эффектные представления.

Копенгагенцы не удовлетворяются платоническим выражением своего восторга; ежедневно получали мы приглашения, шампанское, окорока, серебряные вещи. Никогда ссудные кассы не хранили столько серебряных вещей с монограммой Фрателлини, как в эту эпоху.

Однажды в цирк явился король (более похожий на крупного буржуа, чем на повелителя страны) со всей своей королевской детворой. Принцы и принцессы, без сомнения, были в первый раз в цирке, они хохотали и поминутно вскакивали со своих мест. Глаза короля блестели, когда он любовался радостью детей, а сам он весь вечер был занят тем, что усаживал их на место и успокаивал.

Если не считать Парижа, то лучшие отзывы пресса давала о нас в Копенгагене.

Луи имел большой успех в Стокгольме, в номере, где он появлялся в клетке со львами. Звери были не слишком миролюбивы и не скрывали этого.

Несмотря на гром аплодисментов, Луи поклялся больше не повторять свой героический выход.

В Швеции и в России особенно большое значение придавали исполнению «смертного прыжка». Мы всегда были хорошими прыгунами, и в свой бенефис мы, не колеблясь, поставили последним номером представления «смертный прыжок».

Он состоит в следующем: с большого трамплина надо прыгнуть через головы двадцати четырех солдат, стоящих в две шеренги со скрещенными штыками, причем, когда пролетаешь над их головами, они дают залп. Этот номер чрезвычайно опасен. При неудачном прыжке легко сломать позвоночник; повернет солдат неосторожно штык – неминуемо напорешься на него.

Публика все это знает, но, по-видимому, удовольствие, которое испытывали римляне, глядя на гладиаторов, живо и в наше время.

Для прыжков с препятствиями берут иногда вместо солдат двенадцать лошадей, или четырех слонов, или устраивают фейерверк. Однажды один из наших товарищей сделал неудачный прыжок и упал посреди взорвавшегося фейерверка. Он отчаянно закричал. Дамы падали в обморок… Началась паника… Но он отделался лишь ожогами и непреодолимым отвращением ко всем «римским свечам» и «солнцам».

Пользоваться солдатами в качестве статистов – старый обычай, который мы вспоминаем всегда, собираясь ставить «смертный прыжок». Во Франции он существовал только во времена Наполеона III, но в Швеции, России и Германии, когда нужны были статисты, шли в соседнюю казарму, и дежурный офицер назначал «цирковую команду».

Это обходилось очень дешево. Например, в России им платили или, вернее, должны были платить (нам никогда не позволяли это сделать) пять копеек за каждого.

Когда во время гастролей в Стокгольме Луи минуло двадцать три года, директор, прибавив ему два года, объявил бенефис по случаю двадцатипятилетия его цирковой деятельности. При этом ему пришла в голову блестящая идея, которая пользовалась впоследствии постоянным успехом. Он заказал у кондитеров громадные круглые пряники диаметром в три метра, которые Луи разрезал большой саблей; каждому из присутствовавших давали по куску этого пряника.

Весь город пожелал отведать это не слишком аппетитное лакомство.

Через несколько недель был снова назначен бенефис – на этот раз Альбера, которому минуло всего пять лет. Сабля, которой пользовались для разрезания пряника, была в два раза больше маленького героя.

Наши друзья, по странной случайности, никогда не выступали на своей родине, в Италии. Но их отец, Густав, провел там свои молодые годы и с благодарностью вспоминал прием, оказанный ему в начале его артистической деятельности.

Мы до сих пор говорили о народах, любящих цирковое искусство. Сейчас мы подошли к совершенно другой категории – к испанцам.

Ни в одной стране зритель не бывает так серьезен, как в Испании. Но, раз завладев его расположением, вы добиваетесь успеха несравненно большего, чем во всяком другом государстве; вы рискуете быть убитым всеми шляпами, веерами, апельсинами, которые летят на арену из всех ярусов. Но горе клоуну, которому приходится услышать возглас: Patiata! Он – этот Наrо – упорно кричит Fora! (Вон!). Артист, недостаточно быстро последовавший этому приглашению, рискует быть растерзанным у выхода.

Из всех городов самые необыкновенные воспоминания сохранились у нас о Мадриде. Это было в начале 1914 года, во время гала-представления, на которое собралась вся аристократия Мадрида. Много говорят об английской флегме, а слышали ли вы об испанском равнодушии?

Не удостоивавшие заметить нас фраки болтали с вечерними туалетами. Ни одного хлопка, никакого впечатления. Мы взвинчиваем себя, стараемся, вкладываем всю душу в игру, но можно подумать, что мы играем перед собранием мумий.

Мы изощряемся все больше, мы охвачены с трудом подавляемым бешенством; никогда мы не играли так блестяще – и ни одного вызова, даже их patiato не раздается и не дает нам уверенности, что мы не играем перед слепыми и глухими.

Вдруг посреди номера – шум. Все поднимаются со своих мест. Король Альфонс появляется в своей ложе. Положение еще ухудшается; никто не обращает на нас внимания, все взоры устремлены на короля. Ну хорошо: мы все же спасем нашу честь. Мы будем играть для себя, но будем хорошо играть.

Вдруг мы прерываем игру… Гнетущая тишина внезапно нарушена, и все задрожали от равномерного автоматического смеха, который давит как кошмар. И все же никто не удостаивает нас взглядом…

– Никто не смотрел на вас?

– Нет, все взоры были обращены на короля.

– Что же их так рассмешило?

– Ничего. Но король засмеялся, и этикет требует, чтобы все смеялись. Ему одному принадлежит инициатива высказывать одобрение артистам.

Как в России «Камаринская», во Франции «Музыка», так в Испании пародия на бой быков имеет наибольший успех. Старый клоун, сопровождавший нас, хотя и забавлял нас, но часто действовал на нервы; его номер провалился: ни хлопка, ни вызова.

И все же он перед своим выходом подготовил «Бой быков» в надежде, что хоть раз – по ошибке – раздастся возглас из публики, который даст повод к возобновлению выхода. Какой невероятный успех должен был дать ему этот выход! Зал будет дрожать от аплодисментов… его торжественно понесут на руках…

Но его не вызвали, и картонный зверь навсегда остался в конюшне.

Перед войной лучшие цирки в мире находились в Германии: цирк Буша и цирк Ренца (впоследствии цирк Шумана, а теперь театр).

Для немецкой публики легко работать. Ей нужны главным образом декоративные зрелища, водяные пантомимы, наездники, выставки диких зверей; их излюбленные артисты те, кто каждый вечер рискует своей жизнью.