Не столько внешне, сколько внутренне язык Фрателлини отличается от языка их «пера» – Мариеля. Он сам понимает это и достаточно честен, чтобы лишь в редких случаях говорить от их имени, ведя большую часть повествования в третьем лице. Более того, он уверен, что, несмотря на свой добросовестный труд, не изучил достаточно точно эти феномены и обращается поэтому к тем своим друзьям, которые знают и любят трех клоунов не меньше его, с просьбой о помощи; благодаря этому мы находим во французском издании вначале три больших предисловия, а в конце – более или менее остроумные замечания доброго десятка известных актеров и писателей. К сожалению, этот большой парад ни в какой мере не приближает нас к Фрателлини. Издатель Мариель допустил здесь большую ошибку: если он сам и не решил до конца свою трудную задачу, то все же подошел к ней значительно ближе, чем кто-либо из его друзей.

В начале XX века всюду пытались воскресить commedia dell’arte[6]. Замечательное стремление, возникшее без всякой взаимной связи одновременно в Париже, Берлине и Будапеште, Петербурге, Копенгагене и Вене, в Риме и Мюнхене. Бледные Пьеро и напудренные Коломбины заняли заметные места во всех кабаре Монмартра и в кочующих театрах, в Императорском русском балете и в опере, в драме и в кукольном театре. Да! И это еще не все: каждый лирический поэт, каждый новеллист жонглировал ими. Теперь почти что ничего не осталось от этого увлечения. Лишь Ферруччо Бузони[7] сумел вложить новый дух и культуру современности в старые маски.

Я хорошо помню ночь, которую я провел с ним в венском кабаре задолго до того, как он написал своего «Арлекина». На сцене разыгрывали венскую арлекинаду – мило, трогательно, слащаво и очень театрально. Маэстро Ферруччо медленно поднял свой бокал, любуясь сверкающей игрой света в крепком искристом бургундском.

– Все это пробовали, но никто не сумел, – сказал он. – Не хватает традиций.

Медленно, тремя глотками, осушил он свой бокал, поставил его и провел рукой по длинным волосам.

– Это нельзя постичь умом, – продолжал он, – это надо прочувствовать. Прочувствовать и потом тщательно проработать. Знаете, кто дойдет до этого когда-нибудь? Цирковой клоун!

Бузони ошибся; нашелся человек, который все же постиг это умом: это был он сам. В самом деле, в его крови жили старинные предания, и, поняв всеми глубинами своего существа дух commedia dell’arte, он в то же время и прочувствовал его всеми нервами своего художественного мастерства. Но все же он оказался хорошим пророком: в это самое время медленно, очень медленно, с колоссальным напряжением сил в триединстве Фрателлини рождалась commedia dell’arte современности. Конечно, это происходило не столь сознательно, как у Бузони, ведь Фрателлини были настолько же необразованы, насколько универсально образован был Бузони. Но некоторые точки соприкосновения между ними наблюдались. Прежде всего традиции тосканской крови были столь же живы в великом композиторе, как и в трех клоунах, и что еще важнее – и тот и другие в своем отношении к миру были так абсолютно интернациональны, как очень немногие люди нашего времени. Гений Бузони был приобщен по меньшей мере к трем культурам: немецкой, итальянской и французской; четвертая – испанская – тоже не была чужда ему. Он был знаком и с большой английской культурой, но она не была ему близка, лишь в некоторых проявлениях она была ему симпатична. Другими словами, Бузони был немцем высшей культуры, в такой же мере был он итальянцем, французом и испанцем. Но никогда он не был англичанином и тем более американцем. Его интернациональность выражалась не в том, что он стоял над расами, – он скорее был соединением немца с итальянцем. Он чувствовал и переживал, как немец, но с той же силой мог чувствовать, как француз. К тому же он жадными глотками пил из источников славянской, восточной и азиатской культур и воспринимал их умом и сердцем. Это был великий, единственный в своем роде человек, и все же всю жизнь он оставался большим ребенком.

Это было третье, что сближало маэстро Ферруччо и Фрателлини, которые тоже всегда оставались детьми. Их щитовидные железы обладали завидной долговечностью, – сказали бы господа профессора школы Штейнаха[8] и этим не разъяснили бы ничего.

Интернациональность Бузони и Фрателлини была, разумеется, совершенно различной. У первого – всеобъемлющая жадность гения, духовный рост, обусловленный общением с выдающимися умами современности, сознательное культурное переживание музыки, литературы и изобразительных искусств. Конечно, ничего подобного нельзя сказать о трех клоунах. Вряд ли кто-либо из них прочел хорошую книгу или любовался хорошей картиной. Музыка – о да! – ведь каждый из них играет на полудюжине инструментов, и они достигли в этом во всяком случае ремесленной виртуозности. Кроме того, каждый вечер слушают они цирковую музыку, посещают при случае кафе и музыкальные собрания и, может быть, в редкие свободные вечера даже и настоящие концерты. Но что это могло им дать? У них ведь не было общения с людьми, которые могли бы просветить их; их беседы никогда не выходили из рамок ежедневной работы, семейных дел и событий дня. Только профессия, познакомившая их с самыми разнообразными странами, на аренах которых они наблюдали публику различнейших народов, и постоянные встречи с массой товарищей по работе, принадлежащих к различнейшим расам, сделали их интернациональными. Но вместе с тем, несмотря на умение болтать на всех языках, они как люди остались истинными итальянцами и даже вернее – детьми Тосканы; интернациональными были лишь их образ жизни и профессия клоунов. Все же три одинаковых корня и у клоунов, и у маэстро Ферруччо дали возможность старому стволу commedia dell’arte пустить новые почки и дать богатые плоды. Эти корни – итальянская кровь, интернациональность и детская душа.

Но как различны их плоды! Бузони подарил нам «Турандот» и «Арлекина» – два восхитительных золотых яблока, чистый блеск которых будет сиять еще долго после его смерти. Благороднейшее блюдо для гурманов культуры. Плоды, которые дали Фрателлини, – сочные красные яблоки крестьянского сада; на момент освежающее блюдо, быстро поглощаемое и быстро забываемое.

Очень жаль, что маэстро Бузони не имел случая увидеть Фрателлини; он с наслаждением вкусил бы от их терпкого плода.

Фрателлини – клоуны – и только клоуны. Я даже сомневаюсь, чтобы они когда-нибудь слышали о commedia dell’arte. Они никогда не соприкасались с подобными вопросами, более того, случай захотел, чтобы они, с самых пеленок неразрывно связанные с цирком, никогда не выступали в своей родной Италии. И все же они – наследники commedia dell’arte, они наполнили ее духом современности и Европы. Содержание их сцен (а они длятся час, иногда и более) выражается главным образом в пантомиме; разговорные сцены они проводят на языке той страны, в которой они выступают. Эти сцены обнаруживают такую чистоту стиля, которую мы в наше время не найдем нигде – ни в драме, ни в опере, ни в балете, и уж конечно, ни в фильме; исключение могут, пожалуй, составить лишь танцы андалузских цыганок.

Эта поразительная чистота стиля основывается главным образом на совершенстве техники и особенно на изумительном подчинении всех нервов и мускулов служению свободным и действительно переживаемым движениям и ощущениям. Фрателлини владеют своим телом как инструментом. Они наездники, акробаты, танцоры, партерные гимнасты, музыканты, борцы, прыгуны; они владеют всеми жанрами цирка. Это дает им возможность быть лучшими клоунами мира. К тому же они обладают редким даром gentillesse – естественной, свежей любезности, они умеют одним жестом, одним словом, одним ударом в турецкий барабан создавать связь с публикой.