Позже, около 1850 года, главное внимание обратили на комизм: наблюдения показали артистам, что в противоположность линиям, направленным вниз, приподнятые линии придают веселый вид. Они стали поднимать углы рта и брови и делать большие носы.

Английские клоуны остались верны старым обычаям цирка. Они придают большое значение прическе – разделенному на три лучеобразных пучка волос парику – такими их изображают на всех лубочных картинках. Они часто надевают искусственные бороды, чем несколько приближаются к типу русских клоунов, так называемых балаганных.

Какую же цель преследует цирковая маска? Ее необходимость объясняется прежде всего оптическими условиями, почти одинаковыми и на арене, и на сцене. Актер, не подчеркивающий черты своего лица, издали будет казаться совершенно лишенным лица. Оно будет представляться гладким как яйцо.

Но это не единственная цель грима – подчеркивать черты и выражение лица, он должен еще удовлетворять специальным условиям цирка. Для клоуна столь же необходимо придать определенный стиль чертам лица, в той или иной мере преувеличив их, как и выработать свою манеру диалога. Тут мы подходим к одному из самых органических законов цирка: эстетика клоунады зиждется на собранных, синтезированных элементах, на целой серии точных наблюдений, приводящих к выработке простого типа. Маска схематизирует, сгущает, искажает, преувеличивает, ослабляет, изламывает, подчеркивает игру лица. Голова клоуна – это маска из трех штрихов гримировального карандаша, так же как его игра – комедия из трех пощечин и одной каприоли[26].

Кроме того, маска, как уже было сказано, устанавливает традиционность типов, что ясно указывает на родство цирка с commedia dell’arte и с античной трагедией.

Художественный грим Альбера, лишающий его лицо всякой выразительности, придает ему восторженный вид.

Посмотрим теперь на Франсуа. Он стоит неподвижно, и белая маска придает ему бесчувственность статуи, но когда он оживает и мазками китайской туши придает глазам удесятеренную выразительность, они приобретают удивительную живость и точно переносятся в иной мир.

Грим Поля мало отличается от обычного комедийного, но он сумел – в этом виден настоящий художник – сделать его настолько клоунским, что он не уступает гриму Франсуа.

Пока мы беседуем с вами, наши друзья уже возвратились в свою грим-уборную, и к нам, точно эхо, доносятся отголоски все нарастающих взрывов аплодисментов.

Они обливаются потом; быстро снимают костюмы и разгримировываются. Вместо кольдкрема[27] они пользуются распущенным и смешанным с одеколоном салом, усиленно натирая им лицо. Альбер похож на картину ван Донгена[28]. Потом они усердно намыливаются марсельским мылом[29]. Несмотря на этот способ, а может быть, именно благодаря ему их лица сохраняют юношескую свежесть.

Фрателлини не всегда разгримировываются сразу после представления. Если они выступают после спектакля где-нибудь в городе, то они лишь исправляют грим и, не снимая костюмов, отправляются туда, где их ждут. Замечательную картину можно наблюдать у выхода цирка Медрано, когда три клоуна торопливо пробираются сквозь толпу и, изредка перекидываясь друг с другом словами, садятся на извозчика с горой реквизита.

«Все хорошо настолько, насколько это возможно», – сказал философ Панглос[30]. Хорошо, если автомобильные стоянки исполняют свое назначение. Во время войны из-за забастовок это не всегда было так, что сильно осложняло передвижение.

«Однажды, – рассказывал мне один из Фрателлини, – мы должны были после работы в Медрано дать представление в “Олимпии”[31]. В последний момент – нет автомобиля!

Что делать! Артист не имеет права заболеть или опоздать. И вот собрали мы все наше тройственное мужество, в шесть рук запаковали реквизит в мешки, мешки взвалили на спину и, загримированные, в костюмах шествовали по бульвару. Будет излишне говорить, что мы обратили на себя некоторое внимание.

– Но ведь это бесчинство, безобразие, нарушение полицейских правил!

С этими словами полицейский потребовал от нас объяснений.

Наших объяснений, что мы идем на работу, он не хотел понять и, вызвав сигналом с дюжину своих коллег, отправил нас в полицию, причем за нами следовала возраставшая с каждой минутой свита.

В полиции нас заставили ждать комиссара. Можно ли найти более подходящее место для концерта, чем violon[32]? Задав себе этот вопрос, мы вытащили из наших мешков гармонику, флейту и скрипку и начали играть и петь. Приглашенные раньше нас (двое пьяниц, три девицы, убийца и фальшивомонетчик) составили хор.

Наконец в три часа утра явился комиссар.

– Но чем же вы докажете, что вы действительно клоуны?

– Дерево узнают по его плодам. Мы покажем вам образец.

Караул обступил нас: никогда наше представление не было более блестящим, и комиссар отпустил нас с тысячью извинений».

Влияние среды? Оно, конечно, имеет большое значение для каждого человека. Но должны ли мы согласиться с Тэном[33], что оно является определяющим моментом для каждого дарования?

Нельзя отрицать, что гораздо лучше узнаешь человека, наблюдая за ним во время работы, а не в часы отдыха. Это особенно верно в отношении клоунов, которые, в сущности, живут только в цирке. Вся повседневность за пределами арены для них только ожидание, а не жизнь.

Между ними и цирком существует постоянное взаимодействие. Они приносят в цирк свои характерные особенности, но их талант может выкристаллизоваться лишь благодаря постоянной жизни в атмосфере цирка.

Фрателлини испытали это особенно сильно, так как для них это взаимодействие является наследственным. Говорить о цирке – это то же самое, что говорить о них самих.

Мне кажется, для зрителя смысл циркового представления становится тем яснее, чем выше он сидит. Находишься под влиянием забавного оптического явления: благодаря форме похожего на воронку цирка кажется, что смотришь на арену через стекла перевернутого бинокля.

Но и расположенные вокруг барьера места партера тоже хороши, точно принимаешь непосредственное участие в происходящем на арене.

Ложи (я говорю в этой главе только о цирке Медрано) имеют большой недостаток: они отделены от остальной массы зрителей, а наблюдения за тем, как реагирует эта масса на представление, составляют одно из самых больших удовольствий вечера.

У Фрателлини есть контингент постоянных зрителей, имеющих свои определенные места и свои свято соблюдаемые дни. Так, например, я знаю, что одна высокая дама каждую пятницу просит оставить для нее кресло около выхода.

Громким голосом выражает она свое неодобрение или удовольствие, в то время как худой, скромный супруг напрасно пытается успокоить ее.

Почти каждую неделю я встречал за кулисами Медрано или в грим-уборной Фрателлини – кого бы вы думали? – Тристана Бернара[34] депутата Шарля Бернара, графа Салиньяка, артистов «Комеди Франсез»[35], художников «Старой голубятни»[36], Рене Бизе из Порто-Риша[37], Жана-Луи Водойе[38], Рене Дюбрёйля[39], Жоржа Пиоша[40], дизайнера Жоделе и редакторов почти всех парижских газет. Вероятно, в своем коротком перечне я согрешил большими пропусками, так как не имел возможности заметить всех, аплодирующих каждую неделю Фрателлини.