В одном из странствующих цирков, имени которого мы не назовем, директор влюбился в артистку, работавшую на трапеции. Его мольбы, угрозы, принудительные меры не могли ее заставить изменить мужу, и она с заслуженным презрением отнеслась к низости старика поклонника. Однажды растянули предохранительную сетку, подвязали веревки, и публика возбужденно ждала только что объявленного последнего номера, в котором артистка после многочисленных опасных упражнений под куполом упадет в сетку, где она будет некоторое время подпрыгивать, как мяч. Вначале все было вполне благополучно, и когда загремели барабаны, ярусы дрожали от захватывающего нетерпения. Артистка высоко поднялась и бросилась вниз… подхватившая ее сетка вдруг разорвалась!

На полу арены лежало маленькое, раздробленное существо, белое трико которого окрасилось алыми полосками; его подняли и вынесли, как куклу, сломанную ребенком.

Немедленно произведенное расследование выяснило, что сеть была посередине сожжена серной кислотой, и петли при прикосновении падающего тела, порвались. Когда о случившемся хотели известить директора, его тело нашли в конторе: он покончил с собой.

Самоубийство было самым откровенным признанием своей вины.

В другой раз Франсуа спасся лишь чудом.

Он выступал в качестве наездника, и его лошадь была недостаточно объезжена. В тот вечер он решил поупражняться немного за кулисами перед самым выходом, чтобы размять члены.

Лошадь понесла бы и убила его, если бы несколько прибежавших конюхов не удержали ее с большим трудом. Доискиваясь причины непонятного возбуждения лошади, нашли, что преступная рука заменила канифоль, которой обычно посыпают спину лошади перед вольтижировкой, мелким стеклом.

Другого рода месть заключается в том, что насыпают в трико порошок, вызывающий зуд. Соединяясь с потом, порошок этот причиняет невыносимую боль, и Альбер, с которым сыграли такую штуку, должен был прервать номер и побежать в уборную, где он, как припадочный, катался по полу. Он всегда с ужасом вспоминает эту жестокую проделку.

Но справедливость требует сказать, что соперничество между клоунами редко принимает подобные формы, и, хотя эти скверные шутки и вызываются желанием мести, они редко доходят до попытки убийства.

Классическая «шутка» заключается в том, чтобы вбить в стул гвоздь; клоун садится на него… и с быстротой молнии вскакивает. С Полем раз позволили себе такую вещь и – какое невезение! – кусок материи от брюк остался на стуле. Зрители нашли это очень комичным. Но он не разделял их мнения.

Недавно работал в Медрано иллюзионист Стин. Он между прочим залезал в громадный железный шар, наполненный водой, который запирался висячим замком; потом он вылезал из этого шара каким-то невероятным образом. Конечно, воду всегда подогревали. На одном из первых представлений он, уже выйдя на арену, заметил, что теплую воду заменили ледяной, и должен был с опасностью для здоровья, дрожа от холода, окунуться в нее на пять минут.

И после такой проделки нужно все-таки приветливо улыбаться публике, говорить любезные слова и вести себя так, как будто ничего не случилось.

Кто знает, может быть, у этого веселого клоуна дома умирает ребенок; может быть, тот акробат через минуту разобьется насмерть, а может быть, укротитель зверей, по-видимому, чувствующий себя как дома в клетке хищников, предчувствует наступление своего последнего часа.

Один из братьев Фрателлини стал в России жертвой проделки, к счастью, не имевшей тяжелых последствий. Из метлы, свиного пузыря, веревки и смычка он сделал монохорд[130]. Однажды во время представления он берет инструмент, вдохновенно становится в позу, начинает играть… Ни звука… Смущение… В зале ропот… Новая попытка, и тот же результат.

Не теряя присутствия духа, он осматривает смычок; оказалось, что кто-то смазал его салом: смычок скользил по струнам, и они не издавали ни звука.

Что можно предпринять в таком случае? То, что сделал Фрателлини. Он объяснил публике причину своей неудачи и предложил ей быть судьей этого поступка.

Но нас спросят, как можно безнаказанно затевать подобные проделки? Приходится делить уборную со многими товарищами, а это и обеспечивает им безнаказанность. Только очень известные клоуны имеют отдельную уборную.

Вот одна из классических проделок, характерная для комедиантов, уже выходящая за пределы шутки и граничащая с неприличной конкуренцией.

Когда в труппе появляется новый клоун, он сразу встречает столь же приятное, сколь неожиданное внимание со стороны своих коллег. Они восторженно рассматривают его маски и реквизит, беседуют с ним о новых выходах. А потом наш доверчивый клоун неожиданно видит, что все его трюки исполнены другим за три номера до его выхода; только теперь он понимает причину любезной предупредительности, с которой его встретили.

Но не следует делать слишком поспешных выводов на основании этих кратких замечаний. Не со злобы поступает так клоун со своими конкурентами, своими цирковыми соперниками – его поступки объясняются недостатком чувства меры или, вернее, даже отсутствием лицемерия, столь характерного для обывателей. На арене он поступает, как томимый жаждой странник у колодца в Сахаре, если в колодце воды хватит лишь для одного, в то время как приближается к нему еще кто-то.

К тому же клоуны редко погружаются в макиавеллистические рассуждения; примирения у них быстры и искренни. К душе клоуна вернее, чем ко всякой другой, применимо сравнение с чистым источником, в котором отражаются и мрачные грозовые тучи, и ясное небо.

Как бы сильна ни была его ненависть, в десять раз сильнее его товарищеское чувство. Мы рассказывали уже, как сострадание заставляло Фрателлини играть у больных, но мы хотим попытаться, кроме того, дать представление о глубокой солидарности, объединяющей всех комедиантов.

Трудно рассказывать подробно о некоторых случаях – от этого пострадала бы скромность Фрателлини, – и потому мы, не называя имен, дадим несколько примеров этого всегда действенного в душе клоуна чувства.

Артист искренне любит свою профессию. Он часто помогает товарищу не в силу личных симпатий, а из уважения к его работе. Он понимает, что его громадный труд на пути к общему для них идеалу не должен прерываться по причинам материального характера, и часть денег, зарабатываемых тяжелым трудом, артисты отдают на дела милосердия. Складываются, чтобы купить наезднику, лишившемуся лошади, новую; воспитывают детей товарища, погибшего во время работы; помогают новичку, у которого нет денег купить необходимый реквизит.

Кто знает, каким ужасным призраком для артиста является мысль о своей бездарности, тот поймет черту исключительного милосердия на следующем примере.

В Испании старый бесталанный клоун работал с таким же старым и посредственным артистом, исполнявшим роль Рыжего. Однажды Рыжий заболел, и клоун был вынужден прекратить работу. Он находился перед угрозой голода. Альбер предложил ему:

– Не хотите ли, чтобы я заменил вашего товарища, пока он болен?

Клоун с благодарностью согласился, и Альбер играл с ним намеренно скверно, чтобы не затемнить своего коллегу; он был настолько тактичен, что изменил свой грим, чтобы публика его не узнала и чтобы на его долю не выпал успех, который он хотел доставить старому клоуну.

Эта история раскрывает перед нами характерную особенность цирка: всестороннюю солидарность артистов одного и того же жанра. Если один заболевает, его товарищи вынуждены прекратить работу; они связаны друг с другом, как сиамские близнецы. Все у них общее: кошелек, личная жизнь, горести и радости. Создается подобие семьи, и узы не менее крепки, чем узы крови.