Антуан Франкони работал с братом Минеттом, и они первые ввели в цирке упражнения на лошади без седла и карусель со свободно бегающими лошадьми.

Адольф Франкони, сын Минетта, соединился с Фердинандом Лалу; они показали впервые большие батальные пантомимы. В эпоху Реставрации Франкони имели большое влияние на общественное мнение. Как Беранже своими песнями, Эпиналь[123] – картинами, так они – представлениями будили в обществе воспоминания о Наполеоне и тем помогали тяжелой борьбе против ультрароялистов.

Несмотря на это, Луи-Филипп[124] пригласил Лорана Франкони преподавателем верховой езды для принца Жуанвиля, герцога Омаля и принцессы Клементины. А сын Лорана, Виктор Франкони, дрессировал лошадей Наполеона III.

После Седана[125] Виктор Франкони вернулся к традиционной профессии семьи и открыл два цирка; одним из них – Зимним цирком – он руководил двадцать пять лет.

Вот другой пример: семья Ранси, один из потомков которой недавно выступал в Медрано. Нет такого провинциального города, который не пробудился бы от обычного оцепенения при приезде цирка Ранси.

Имя Ранси пробуждает воспоминания о ярмарках; видишь перед собой толпу народа, окружающую гарцующих наездников, толпу, пропитанную запахом пота, пыли, еды и скота, выражающую непосредственную, грубую радость, напоминающую удар цимбал в спящем городе среди ночи.

За кулисами цирка можно услышать анекдоты о директорах, имена которых забыты. Кто сможет понять их суть, тому откроется трудноуловимая психология комедианта.

Если Буш, например, приглашал нового артиста, он сидел в креслах во время его первого выступления. В довоенное время директор, подчиняясь традиции, появлялся во фраке и в цилиндре. Дебютирующему артисту заранее сообщалось:

– Обратите внимание на цилиндр патрона!

И в самом деле: если Буш был доволен, он легким толчком сдвигал шляпу на затылок; если же работа артиста ему не нравилась, он глубоко надвигал ее на лоб, почти на самые глаза. В этом случае директор, сам того не замечая, оказывался лучшим Рыжим представления.

Этот второй его жест был для неудачливого артиста верным признаком, что ангажемент он не получит; вскоре после возвращения артиста в уборную директор обычно посылал за ним, и отказ не заставлял себя долго ждать.

Один клоун удачно подшутил над Бушем. Он был осведомлен о значении движений директорской шляпы, хотя Буш проделывал это совершенно машинально; как раз во время первого выступления клоуна цилиндр патрона не предвещал ничего хорошего. Вдруг во время реплики шталмейстера клоун остановился, потом обратился к публике и проговорил своим обычным голосом:

– Господа, имею честь сообщить, что меня через час отсюда выгонят. Взгляните на шляпу нашего симпатичного директора: когда она надвинута на глаза, это знак его недовольства. Простите меня, но я хотел бы его опередить.

Тремя прыжками клоун очутился за барьером, прошел в свою уборную, запаковал свой скромный багаж и исчез прежде, чем изумленный Буш успел подумать о том, что его надо задержать.

Но часто поспешное заключение директоров не соответствует впечатлениям публики. Знатоки – журналистам это хорошо известно – воспринимают одно и то же произведение (будь то цирковой выход или книга) совершенно иначе, чем публика. Хороший директор – цирка или газеты – должен быть разносторонним и уметь подойти к каждому новому явлению без предвзятости.

Немецкие цирки были очень богаты, и некоторые директора, как, например, Ренц, ангажировали тот или иной номер на целый год, ставя его в программу лишь в продолжение нескольких недель. Изъяв таким образом номер из обращения, они устраняли всякую возможность конкуренции.

Такая система приносила большой вред артистам. Потеряв контакт с публикой, они ржавели в вынужденном безделье.

У Карре была другая фантазия. Он был большим интриганом и к тому же отличался исключительным честолюбием: показаться где-нибудь с увешанной орденами грудью было для него высшим наслаждением. Когда в Голландии королева Вильгельмина посетила гала-представление и осталась им очень довольна, один из сопровождавших ее камергеров, собрав труппу, объявил ей, что на следующий день она получит подарки в благодарность за доставленное королеве удовольствие. Карре побледнел и быстро отвел в сторону камергера.

На следующий день, как и было обещано, тот же камергер, снова собрав артистов, произнес небольшую речь; вот приблизительно ее содержание:

– Милостивые государи: наша милостивая повелительница предпочла вместо излишней расточительности украсить того, кто собрал вас и чье отличие придаст блеск вам всем. На меня возложено поручение передать вашему директору, господину Карре, этот орден.

Лицо Карре сияло гораздо больше, чем лица его артистов.

Плеж[126] – замечательный человек, соединявший врожденную хитрость (он родился в Руане) с изумительной фантазией. Он заменил пуговицы своего сюртука двадцатифранковыми монетами, ослепительно блестевшими при свете люстр. Но слава сопряжена с некоторыми неудобствами, и Плеж никогда не покидал кулис, предварительно не спрятав хорошенько свой сюртук. Дома он должен был прятать его в несгораемый шкаф, а путешествуя, боязливо и любовно следил за этим элегантным кладом.

Плеж ввел безвкусный дебютный номер, который он ставил, несмотря на все, украшая его с добродушной наивностью. Он начинался с «кадрили дам». Весь женский персонал выходил на арену и под щелканье бича проделывал все упражнения, которые обычно делают лошади – переменный шаг, двойной шаг и т. п.

Кстати, мы заговорили о биче: кто бы мог подумать, что надо годы работать, чтобы научиться владеть им в совершенстве? Дрессировщик безошибочно определяет место, в которое надо ударить лошадь, и классическое упражнение состоит в том, чтобы сбить золотую монету с крупа лошади. Шуман достиг того, что мог ударом бича рассечь на лету подброшенное яблоко или обезглавить крысу. Он делал узел на биче, чтобы он громче щелкал.

Не нужно думать, что бич является лишь средством принуждения или наказания. Он необходим, когда дрессированные лошади должны ходить по арене с размеренностью часового маятника; щелканье бича придает их шагу эту размеренность, и удача конного номера часто зависит всецело от режиссера арены.

Плеж не умел ни читать, ни писать, как, впрочем, и старик Ренц. Когда получалась почта, он во время репетиции раскладывал ее в манеже, и каждый брал адресованное ему письмо. Плеж тотчас же собирал в кучу оставшиеся письма, не считаясь с тем, были ли они адресованы на его имя или на имя отсутствующих артистов. Он никогда не сознавался в своей неграмотности и тайком сжигал оставшиеся письма; тем хуже, если при этом погибали и письма, адресованные другим.

Как изменились времена… Перед дебютом нового артиста Плеж в своем рыжеватом, золотыми монетами украшенном сюртуке иногда обращался с речью к публике, придерживаясь обычаев папаши Базоля[127]:

– Господа, честь имею сообщить, что господин X., которого вы сейчас будете иметь возможность приветствовать аплодисментами, обходится мне ежедневно в сто франков.

И публика вместо того, чтобы прийти в восторг…

Однажды в Орлеане он увлекся собственным красноречием и, объявляя о водяной пантомиме, заявил, что ее постановка стоила ему тридцать тысяч франков.