Роль директора не ограничивается организацией материальной стороны дела, ангажементами, администрированием, заботами о рекламе и т. п. Если директор достоин своего звания, то одним движением плеча в соответствующий момент он может изменить направление всей нашей жизни.

В странствующих цирках значение директора еще больше: если он сумеет завоевать доверие артистов, он становится настоящим «отцом семейства». Брак, помещение денег, дальнейшие ангажементы, воспитание детей – обо всем советуются с ним. Так, несомненно, что разумная поддержка, которую директор цирка Медрано Бонтан[120], оказывает Фрателлини, сыграла немалую роль в их карьере.

Он всегда был для них маэстро, вдохновителем, поддерживающим в них любовь к своей профессии, необходимую для хорошей работы.

Но по этому примеру нельзя судить обо всех директорах. Между ними есть, а еще больше были люди, которых наши друзья оценили по заслугам.

В странствующем цирке директор имеет полную возможность обречь труппу на гибель и подвергнуть ее самым ужасным невзгодам. Артист никогда не имеет денег, консульство его обычно не знает и, покидая труппу, он рискует умереть с голоду в чужой стране, языка которой он не знает и где он совершенно одинок. Доказательством служит проделка, жертвой которой стали акробаты в Лиссабоне во время войны. Они были приглашены на приличный оклад, но директор выговорил себе право в течение недели отказаться от контракта. Условились, что решение этого вопроса будет зависеть от приема публики.

В первый вечер – громадный успех, буря аплодисментов во всех яругах. Но на следующий вечер артисты переступают барьер при гробовом молчании. Едва началось представление, как с разных мест зала раздались свистки. Артисты смущены и в полном отчаянии возвращаются в уборную, готовые принять самые ужасные решения. «Наша карьера кончена… мы недостойны названия акробатов… Семья обречена на голод… Мы посрамлены!»

Директор приглашает их к себе; охваченные страхом, они являются в полной уверенности, что их рассчитают.

«Бедные друзья, вы не сумели понравиться португальцам. Но ваши номера неплохи, я бы не хотел расстаться с вами, не попробовав чем-нибудь помочь вам. Вот что я придумал, – это удовлетворит обе стороны. Я плачу вам половинное жалованье и оставляю вас в программе».

Акробаты соглашаются. На следующем представлении – колоссальный успех, один из самых крупных, выпадавших им на долю за все время их карьеры. Но новый контракт был подписан… Оказалось, что директор нанял людей, которые свистели, дабы у него был повод к уменьшению жалованья.

Клака[121] все еще играет в Португалии большую роль. Она разделяется на три категории: у барьера арены сидят мужчины в цилиндрах, в креслах – молодые люди в мягких шляпах, а наверху – лица в фуражках. Это своего рода агитаторы, и они становятся буквально распорядителями успеха представления.

Сигналы подаются из директорской ложи, и задолго до изобретения беспроволочного телеграфа лидеры клаки пользовались таким способом передачи.

Упомянем кстати, что во Франции клака теперь не существует. Слишком дорого это обходится, и публика легко догадывается о происхождении незаслуженного успеха.

Несколько безвкусная шутка была специальностью Саламонского; почти все артисты – игроки, а Саламонскому невероятно везло. Когда артист высказывал намерение оставить цирк, Саламонский предлагал ему партию в покер. Саламонский выигрывал. Деньги артиста переходили в карман директора, и артист продолжал играть на честное слово. Поиграв так с часок (долг за это время основательно возрастал), они прекращали игру. Артист обращался к госпоже Саламонской, которая после хорошо разыгранной комедии соглашалась, как она уверяла, без ведома мужа, одолжить сто рублей.

Но разве мы не знаем, что наездник готов продать свою лошадь, лишь бы иметь возможность продолжать игру?

Наш несчастный игрок был теперь прикован к цирку, и Саламонский так рассчитывал выдачу авансов, чтобы артист всегда оставался у него в долгу.

Если же несчастный пробыл у него достаточное количество времени, он его отпускал и тогда, нужно отдать ему справедливость, прощал долг.

Но этот директор, надо сознаться, не отличался ни в какой мере тем великодушием, которым должен бы обладать глава цирка. Фрателлини работали с ним в течение десяти лет. Все эти годы он платил им значительно меньше, чем они заслуживали, не считаясь с пользой, которую они приносили цирку. У них не было ни пфеннига, когда они с ним разошлись: он одолжил им несколько рублей, которые им были необходимы, чтобы просуществовать до следующего ангажемента, но взял с них ростовщические проценты. Кому известно, с каким презрением относились Фрателлини ко всякого рода денежным комбинациям, тот поймет, с каким чувством они вспоминают этот поступок.

Достойна удивления дисциплина, которой подчиняются клоуны в своих отношениях с директором. В начале войны директор-испанец Париш пригрозил Альберу немедленным увольнением за то, что тот не раскланялся с ним при встрече за кулисами. Альбер вовсе не собирался оскорбить его; он был погружен в мысли, вызванные полученным из Италии письмом.

Если наблюдать со стороны, то странствующий цирк можно сравнить с кораблем. Там очень развит дух товарищества, и каждый ангажированный директором артист принадлежит к команде «корабля», перенося гнев директора и его недоброжелательность.

Два берлинских директора, Буш и Шуман, вечно враждовали друг с другом; они были непримиримыми конкурентами.

Однажды их труппы встретились на вокзале маленькой узловой станции в Германии. На перроне был настоящий кавардак: плохо разгримированные артисты, лошади, сундуки, реквизит. Директора не раскланялись, но после язвительного замечания одного из них они подлетели друг к другу, точно разъяренные петухи. Двадцатилетняя вражда наконец нашла себе выход. Они схватились врукопашную на глазах у своих изумленных артистов. Но вдруг без всякого сигнала, в один миг, взволнованные, ринулись в драку все артисты; в потасовке приняли участие и женщины, и как раз они оказались неистовее всех. Клоун схватился с иллюзионистом, наездник боксировал с акробатом, жонглер вцепился в волосы эквилибристке. Начальник станции растерялся… Едва только он смог, он дал сигнал к отправлению поездов, и свистки локомотивов вернули обе труппы в нормальное состояние. Артисты бросились в поезда, грозя из окон друг другу кулаками, но поезда двинулись в разные стороны; лишь на перроне остались следы побоища – шляпы, парики и палки.

Эта непримиримая вражда переходит из поколения в поколение. Директора, как короли, делятся на династии, и в течение столетия, а иногда и больше, Франкони, Ранси[122] или Прайс передают свое предприятие по наследству.

Родоначальником такой семьи обычно является артист, который благодаря везению или упорному труду стал владельцем маленького балагана. Усилиями сыновей и внуков этот балаган превращается в большой цирк. Эти предприниматели знают все трудности ремесла комедиантов; работая сами, они изучили все тонкости циркового искусства и потому являются часто самыми требовательными патронами.

Примером такого везения может служить история семьи Франкони, один из представителей которой много лет был директором Зимнего цирка в Париже.

Первый Франкони родился в Венеции в царствование Людовика XV и умер почти в столетнем возрасте в 1836 году в Париже. Он был блестящим наездником, вероятно, единственным из венецианцев, никогда не видавших лошадей среди своих лагун.