Азар подошёл к корчащемуся на земле мужчине, наступил ботинком на рану.

— Кто дал тебе телефон Белова? Кто велел передать сообщение?

— П-пошёл ты… — прохрипел тот, сплевывая кровь.

Азар наклонился, схватил его за волосы, заставляя смотреть в глаза:

— Я не люблю повторять. Но для тебя сделаю исключение. Последний раз: кто?

В ответ — лишь булькающий смех. Тогда Азар достал нож.

Мила стояла в стороне, сжимая кулаки. Она знала: сейчас он не остановится. И всё же, когда лезвие вошло в ногу, она дёрнулась вперёд:

— Азар, хватит!

Он обернулся, глаза — два чёрных провала.

— Ты что, жалеешь его? После того, как он подставил тебя? После того, как втянул в это дерьмо?

— Я…она запнулась. Потому что не знала. Потому что где‑то внутри всё ещё жила та девочка, которая верила, что можно спасти хоть кого‑то.

Азар бросил окровавленный нож к её ногам.

— Выбирай. Либо ты со мной, либо ты против меня. И если ты сейчас скажешь «нет», я закончу и с тобой.

Тишина. Лишь шум ветра и хрипы умирающего.

— Я с тобой, — прошептала она.

Он шагнул к ней, схватил за подбородок, заставляя смотреть на него:

— Громче. Чтобы эти твари слышали.

— Я с тобой! — выкрикнула она, чувствуя, как слёзы обжигают щёки. — Но прошу… не надо больше крови.

Азар замер. Потом резко притянул её к себе, впиваясь в губы грубым, почти болезненным поцелуем. Это был не поцелуй любви — это был знак владения. Он метил её, показывая всем, что она принадлежит ему.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, отстраняясь. — Но запомни: следующий раз будешь смотреть, как я рву глотки. Без вопросов.

Они вернулись в машину. Мила сидела, глядя в окно, пока Азар курил, стряхивая пепел прямо на пол.

— Ты ненавидишь меня, — сказал он вдруг. — Я вижу. Но ты всё ещё здесь. Почему?

Она повернула голову. В его глазах — ни тени раскаяния, только голодная, неутолимая жажда власти.

— Потому что ты единственный, кто не боится быть монстром, — ответила она тихо. — А я… я уже не могу быть человеком.

Он рассмеялся. Резко, хрипло.

— Вот и славно. Значит, мы подходим друг другу.

Машина тронулась, оставляя позади порт, кровь и пепел. Впереди — только тьма. Но теперь они шли в неё вместе.

Пентхаус. Ночь

Он швырнул её на кровать, не снимая пальто. Его руки — жёсткие, нетерпеливые — рвали одежду, будто пытаясь добраться до самой сути, до той точки, где кончается сопротивление и начинается подчинение.

— Скажи это ещё раз, — потребовал он, прижимая её запястья к изголовью. — Скажи, что ты моя.

— Я твоя, — выдохнула она, чувствуя, как его тело накрывает её, лишая воздуха, воли, памяти. — Только твоя…

Он вошёл резко, без предупреждения, заставляя её вскрикнуть. Но в этом крике не было боли — только освобождение. Потому что теперь не нужно было притворяться. Не нужно было выбирать.

— Ненавижу тебя, — шептала она, впиваясь ногтями в его плечи.

— Ненавидь, — хрипел он в ответ, двигаясь всё быстрее. — Но только меня. Никто другой не смеет даже дышать в твою сторону.

Комната наполнилась стонами, скрипом кровати и тяжёлым дыханием. Это была не любовь — это была война. Их личная война, где победитель и побеждённый сливались в одно целое.

Когда всё закончилось, он рухнул рядом, тяжело дыша. Мила лежала, глядя в потолок, чувствуя, как по коже стекает пот, а внутри — странная, опустошающая пустота.

— Завтра мы идём к Сокольскому, — вдруг сказал Азар, не глядя на неё. — Он думает, что может играть с нами. Но мы покажем ему, кто здесь хозяин.

Она закрыла глаза. Снова кровь. Снова грязь. Но теперь она знала: отступать некуда. Потому что даже в самой тёмной глубине её души он был единственным светом. И единственным кошмаром.

— Да, хозяин, — прошептала она, прижимаясь к его плечу. — Мы покажем им.

Утро началось с грохота — не физического, а информационного. Первые полосы деловых изданий, ленты новостных агентств, даже уличные экраны на Тверской: «Активы группы „А‑Холдинг“ заморожены по решению арбитражного суда», «Следственный комитет проводит проверку законности сделок в порту», «Источники в МВД подтверждают: дело ведёт лично генерал‑майор Сокольский».

Мила проснулась от вибрации телефона. Десятки сообщений от юристов, панические звонки от менеджеров портов, даже от Седого — короткий, ледяной: «Азар, это война. Сокольский подключил прокуратуру».

Она повернулась к Азару. Он сидел у окна, в чёрном халате, с чашкой чёрного кофе в руке. На столе — распечатки судебных постановлений, фото протоколов обысков, карта Москвы, испещрённая красными метками. Его лицо было спокойным, почти отрешённым, но Мила знала: это тишина перед ураганом.

— Ты знал, — прошептала она, подходя ближе. — Ты ждал этого.

Азар поднял на неё глаза. В них не было ни гнева, ни страха — только холодная, расчётливая ярость.

— Знал. Но не думал, что Сокольский рискнёт. Он всегда был крысой, но теперь… теперь он решил, что может меня съесть.

Он резко встал, отставив чашку. Кофе выплеснулся на документы, оставив тёмные пятна, похожие на кровь.

— Собирайся. Едем в офис. Пора показать этим шакалам, кто здесь хозяин.

Офис. Полдень

В холле — толпа журналистов, вспышки камер, крики: «Господин Азар, прокомментируйте обвинения в отмывании средств!» У лифтов — сотрудники СК в форменных костюмах, с печатями на дверях кабинетов.

Азар прошёл сквозь этот хаос, как нож сквозь масло. Его охрана расчищала путь, но он даже не смотрел на них. Только на человека, стоящего у его кабинета.

Генерал Сокольский. В сером пальто, с улыбкой, от которой Миле стало холодно.

— Азар Борисович, — протянул он руку. — Рад, что вы решили лично присутствовать при процедуре.

— Рад, что ты ещё не сдох, — Азар не пожал руку, лишь шагнул ближе. — Думаешь, эти бумажки тебя защитят?

Сокольский рассмеялся, но взгляд остался ледяным.

— Это не бумажки, Азар. Это закон. И закон сейчас на моей стороне. Ваши счета заблокированы, ваши склады опечатаны, ваши люди… — он сделал паузу, — уже ищут нового хозяина.

Мила почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала: за этим стоит не только Сокольский. Кто‑то ещё. Кто‑то, кто ненавидит Азара так же сильно, как и генерал.

— Тагир, — выдохнула она.

Сокольский даже не попытался скрыть усмешку.

— Умная девочка. Да, Тагир жив. И он очень хочет вернуть то, что вы у него украли.

Азар рассмеялся. Громко, почти истерично. Потом резко шагнул к генералу, схватил его за воротник:

— Слушай сюда, мразь. Ты думаешь, я не знаю, кто слил Тагиру координаты особняка? Ты думаешь, я не видел, как ты улыбался, когда мои люди падали замертво? Ты — ничтожество. И сегодня ты об этом вспомнишь.

Охрана Сокольского рванулась вперёд, но Азар уже отпустил его. Он повернулся к Миле:

— Поехали. У нас есть дела.

Подвал заброшенного завода. Вечер

Здесь было темно, сыро и пахло ржавчиной. В центре помещения — стол, лампа, бросающая тусклый свет на карты портов и схемы логистических цепочек. Вокруг — бойцы, молчаливые, с оружием в руках.

Седой положил на стол папку:

— Хозяин, это всё, что осталось. Счета заморожены, но есть обходные пути. Мы можем перебросить деньги через офшоры, но нужно время.

Азар сел, провёл рукой по лицу. Впервые за день в его глазах мелькнула усталость.

— Время — это роскошь, которой у нас нет. Сокольский уже завтра подаст иск о банкротстве. Тагир ждёт, когда мы ослабеем. Они хотят нас раздавить.

Мила подошла ближе, положила руку на его плечо:

— Что будем делать?

Он поднял на неё взгляд. В нём снова горела та самая ярость — неукротимая, безумная.

— Мы ударим первыми.

Ночь. Неизвестный адрес.

Они приехали на окраину города, к старому складу. Внутри — ящики с оружием, коробки с документами, люди в масках.