Мила стояла у панорамного окна в гостиной, обхватив себя руками. На ней была только тонкая мужская рубашка Азара, едва прикрывающая бедра, и тот самый золотой браслет на щиколотке, который теперь казался тяжелее пушечного ядра. Она видела, как внизу, во дворе, Седой и еще двое бойцов молча пакуют в черные пластиковые пакеты то, что осталось от нападавших. Снег, густо валивший с неба, быстро скрывал багровые пятна на мраморе, словно сама природа пыталась замести следы этой бойни.

Но больше всего её пугала тишина за спиной. Азар не кричал. Он не громил мебель. И это было признаком того, что он зашел за грань обычной ярости.

— Иди сюда, Белова, — голос Азара прозвучал как сухой щелчок затвора в пустой комнате.

Она медленно обернулась. Он сидел в массивном кожаном кресле, полностью одетый, в черной рубашке с закатанными рукавами. На его предплечьях бугрились вены, а костяшки пальцев были сбиты в кровь. Перед ним на столе лежал её «секретный» телефон, который она прятала в подкладке сумочки. Рядом — стопка распечаток.

— Ты реально думала, что я ебаный клоун? — Азар поднял на неё взгляд. Его глаза, красные от бессонницы и дикого внутреннего напряжения, прошивали её насквозь, лишая возможности соврать. — Думала, я не замечу, как ты виляешь хвостом перед этим погонным боровцом Сокольским? Как ты сливаешь ему инфу о моих логистических цепочках?

— Я спасала твою империю, Азар! — выкрикнула она, чувствуя, как голос срывается от смеси страха и несправедливости. — Если бы не мои контакты с генералом, Тагир раздавил бы нас еще в порту Омска! Сокольский давал нам прикрытие, пока ты играл в «бессмертного Мясника»!

— Ты спасала свою шкуру! — он резко встал, сметая телефон и бумаги со стола одним ударом. — Ты решила, что можешь играть в «двойного агента»? Решила, что Сокольский предложит тебе условия получше? Что, захотелось чистых рук и легального статуса?

Он сократил расстояние между ними в два хищных шага. Его рука стальными клещами вцепилась в её волосы, заставляя Милу запрокинуть голову так, что она увидела в его глазах собственное отражение — испуганное, но всё еще непокорное.

— Ты хоть понимаешь, в какой блудняк ты меня втянула? — прошипел он ей в самые губы, обдавая запахом виски и злости. — Сокольский сдал координаты особняка Тагиру. Этот твой «благодетель» хотел, чтобы нас здесь завалили обоих, чтобы он потом пришел на пепелище и «принял активы». И всё из-за твоих гребаных секретных переговоров! Ты открыла волку дверь в наш дом!

— Это неправда… — всхлипнула Мила, чувствуя, как из глаз брызнули слезы от боли в корнях волос.

— Мне плевать, что ты там себе напридумала в своей юридической башке. Сейчас мы будем проверять твою рентабельность на верность. По-взрослому. Пошли.

Он не повел её в спальню. Он потащил её вниз, в технические помещения подвала, мимо постов охраны. Седой, стоявший у лифта, проводил их тяжелым, сочувственным взглядом, но не проронил ни слова. Внизу, в бетонном бункере, где пахло сыростью и маслом, на стене горел огромный монитор. На экране была картинка с камер наблюдения в режиме реального времени.

На какой-то заброшенной промзоне на окраине Москвы, в центре пустого, продуваемого ветром цеха на коленях стоял человек с мешком на голове. Руки связаны за спиной. Рядом с ним стоял боец Азара, держа пистолет у его затылка.

— Это твой контакт от Сокольского, — прохрипел Азар, прижимая Милу спиной к своей груди и обхватывая её шею ладонью. — Майор, который передавал тебе «приветы» от генерала. Нажми на кнопку на пульте, Мила. Подтверди, что ты со мной. Дай команду закончить этот цирк.

— Нет… Азар, пожалуйста, не надо… — Мила задрожала всем телом. — Он просто курьер! Он выполнял приказы!

— Ты либо со мной, либо в расход вместе с ним, — он грубо развернул её к себе, впиваясь пальцами в плечи. — Выбирай. Прямо сейчас. Или ты его обнуляешь и доказываешь, что ты моя до мозга костей, или я решаю, что ты — отработанный актив. А я не держу мусор в своей постели и не делюсь планами с предателями. Жми!

Мила смотрела на экран. Она видела, как палец бойца на мониторе напрягся на спусковом крючке. Секунды тикали в ушах, как удары кувалды. В этот момент в ней боролись два полярных чувства: дикая, исступленная ненависть к Азару за то, что он вынуждает её к этому, и пугающее, первобытное признание его правоты. Он был её единственной реальностью. Все остальные — Сокольский, Тагир, отец — только использовали её.

Она нажала на кнопку связи.

— Делай, — голос её был чужим, мертвым, словно доносился из могилы.

На экране вспыхнуло и погасло. Фигура на коленях завалилась в сторону. Монитор пошел рябью и выключился. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Азара.

— Вот так, — прошептал он, и его голос внезапно потерял ярость, став пугающе нежным. Он зарылся лицом в её волосы на затылке. — Теперь ты окончательно замазана в моей крови, куколка. Теперь Сокольский для тебя — враг номер один. Теперь ты принадлежишь только мне. Без вариантов. Без пути назад.

Он рывком развернул её и притянул к себе, его прикосновение было жестким и собственническим. Это не было любовью, это не было даже страстью в обычном понимании. Это был акт экстренной «спайки» двух изломанных существ. В сыром бетонном бункере, среди запаха смерти, Азар держал её с такой остервенелой силой, словно пытался выжечь из неё саму возможность когда-либо снова подумать о предательстве.

— Ненавижу тебя… — прошептала Мила, впиваясь ногтями в его татуированные плечи, чувствуя, как под кожу забивается его запах, его суть. — Ненавижу, ненавижу, будь ты проклят…

— Да, куколка, — хрипел он в ответ, вбиваясь в её сознание. — Ненавидь. Но только меня одного. Больше ни одного мужика в этой жизни у тебя не будет. Я твой рай, я твой хозяин и твой личный ад. Ты это поняла⁈

— Поняла… хозяин… — выдохнула она, чувствуя, как по щекам текут слезы, а тело, вопреки здравому смыслу, плавится в его руках от запредельного, греховного напряжения.

В эту ночь, Мила Белова окончательно умерла как свободный человек. Она стала соучастницей. Она стала Тенью. Азар поднял её на руки, прижимая к своему раненому плечу, и в его взгляде больше не было подозрения — только бесконечная, больная одержимость.

— Завтра Сокольский придет в офис за ответом, — прошептал он, поднимаясь по лестнице. — И ты встретишь его с улыбкой. Мы выпотрошим этого борова вместе, Мила. До копейки. До последнего порта.

Мила закрыла глаза, зная, что впереди новая бездна. Но пока он сжимал её так крепко, она чувствовала: в этом безумном мире это и есть её единственная, искаженная форма безопасности.

— Да, куколка, — хрипел он, вбиваясь в неё до самого предела. — Ненавидь. Но только меня. Больше ни одного мужика в этой жизни у тебя не будет. Я — твой рай и твой личный ебаный ад. Поняла?

— Поняла… хозяин… — выдохнула она, сдаваясь на милость победителю.

В эту ночь Мила окончательно поняла: она больше не игрушка. Она — соучастница. И путь назад, к «чистой» жизни, для неё закрыт навсегда. Она растворялась в нем, принимая его матерную агрессию как единственную правду, доступную в этом жестоком мире.

Когда Азар поднял её на руки, чтобы отнести наверх, он прошептал:

— Завтра Сокольский придет за ответом. И ты скажешь ему то, что я прикажу. Мы выпотрошим этого борова вместе, Белова.

Мила закрыла глаза, прижимаясь к его раненому плечу. Она знала, что за этим «вместе» стоит новая бездна. Но пока его сердце билось в унисон с её, она была готова падать.

Москва за окнами пентхауса напоминала разворошенный муравейник, залитый неоновым светом и припорошенный колючей снежной пылью. Внутри квартиры на Остоженке стояла такая тишина, что Мила слышала собственное сердцебиение — рваное, неритмичное, как у загнанного зверя. После «проверки на износ» в подвале особняка, где она собственноручно поставила точку в жизни человека Сокольского, её мир окончательно сузился до размеров этой золотой клетки.