Решение грубое, зато рабочее. Такую широкую и изогнутую трубу, мои котельщики склепают вмиг.

Проблема вторая: Дыхание.

Углю нужен воздух, много воздуха. Стационарным печам помогают трубы высотой с колокольню, создающие тягу. На паровоз такую дуру не водрузишь — снесет первым же мостом. С коротышкой же тяги не будет, огонь задохнется, машина встанет.

Как, черт возьми, заставить воздух свистеть в топке?

Ответ скрывался в самом принципе машины. Отработанный пар, вырывающийся из цилиндров после толчка поршня, мы обычно выбрасываем в атмосферу. Преступное расточительство.

Рука набросала конус — узкое сопло, направленное строго вверх, в основание дымовой трубы. Туда же подвел выхлоп.

Принцип пульверизатора: струя пара, вылетая с бешеной скоростью, увлекает за собой дым и газы, создавая в топке разрежение. Искусственный ветер. И самое гениальное: чем быстрее едет паровоз, тем чаще он «выдыхает», тем сильнее тяга и жарче огонь.

Машина сама себя подгоняет. Словно бегун: быстрее ноги — глубже дыхание.

Губы тронула улыбка. Тот самый «конус», сделавший Стефенсона богачом, теперь послужит России.

Проблема третья: Тряска.

На бумаге появились колеса — большие, чугунные, со спицами. Шатун, эта стальная рука, толкает колесо, заставляя его вращаться. Но сам шатун и палец кривошипа весят пуд. При вращении эта масса летает вверх-вниз, создавая чудовищный дисбаланс, словно к колесу телеги прилип ком глины. На сорока верстах в час такая вибрация разобьет рельсы и расшатает гайки самого паровоза.

Противовес.

Напротив кривошипа, прямо на колесе, я пририсовал массивный чугунный сегмент. Балансир уравновесит шатун, и колесо закрутится ровно, как волчок.

Карандаш стукнул о столешницу.

Передо мной лежал Он. Не игрушка, не фантазия — Машина. Каждый болт, каждая заклепка обрели вес и форму. В ноздри ударил фантомный запах масла, угля и раскаленного металла, а уши уловили ритмичное, мощное дыхание: «Чух-чух, чух-чух».

Зверь, рожденный бежать.

Осталось дать имя. «Бурлак»? Нет, это для гряземесов. «Петр»? Слишком много чести для железа.

Взгляд скользнул по плавным изгибам паропроводов, по округлости котла. Было в нем что-то… надежное. Жертвенное.

Я вспомнил. Огонь. Боль. Женщину, закрывшую меня собой. Любава. Она не увидит этого триумфа, лежа в сырой земле, но именно она спасла того, кто нарисовал это.

Перо нырнуло в чернильницу, и в углу листа появились крупные буквы:

«Локомотив № 1 „Любава“».

Пусть живет. Пусть бежит по рельсам, неся жизнь и силу. Это мой гештальт. Нужно отдать ей дань уважения.

В дверь тихонько поскреблись.

— Войдите!

На пороге возник Нартов. Заспанный, в накинутом на плечи тулупе, он держал оплывшую свечу.

— Не спится, Петр Алексеевич? — зевнул механик. — Уж третьи петухи.

— Не до сна, Андрей. Иди сюда. Смотри.

Я развернул чертеж.

Нартов подошел, щурясь, поставил свечу и вгляделся в линии. Сон слетел с него мгновенно, глаза расширились.

— Это… что? — прошептал он. — Котел лежит? А труба внутри петлей? Пар куда? В дымоход?

— Это будущее, Андрей. Стальной узел, который свяжет Россию.

Палец механика скользил по чертежу, губы шевелились, высчитывая ход поршня.

— Балансиры… — бормотал он. — Умно. Чтоб не било. А колеса? Чугун лопнет.

— Бандажи. Стальные. Из той самой, пружинной стали. Нагреем, насадим — намертво.

Он поднял на меня горящий взгляд.

— Сделаем?

— Сделаем! — выдохнул он. — Только металла надо… прорву. И трубу согнуть — та еще задача.

— Согнем. И металл найдем.

Нартов ушел, унося чертеж в памяти.

Нам нужна сталь — много и отличного качества. Но она утекает.

Я выдвинул ящик стола. Пальцы сомкнулись на рукояти трофейного пистолета. В голове сложилась цепочка: оружие убийцы, химический анализ, пропажи. Кто-то ворует мою сталь, сплавляя ее врагам. Строить «Любаву», имея в тылу крыс — самоубийство.

Я почти целый день возился с пистолетом, делал анализ, проверял химсостав, крутил пистолет в руках, пока не принял решение. Пора проверить еще одну идею. И для этого мне снова понадобится Нартов.

Литейный был жаром преисподней. Ухали молоты, сотрясая грунт, в горнах ревело голодное пламя, а воздух, казалось, можно было резать ножом — такой плотной взвесью висели в нем сернистый дым и угольная пыль.

За стеклянной перегородкой конторки, единственном островке относительной тишины, сгорбился Нартов. Голова в руках, плечи опущены — словно карточный игрок, спустивший всё до последнего медяка.

— Что-то не сходится, Андрей? — я захлопнул за собой дверь, отсекая цеховой грохот.

Механик вздрогнул. На меня уставились красные, воспаленные от бессонницы и дыма глаза.

— Да, Петр Алексеевич.

Амбарная книга развернулась ко мне, являя страницы, испещренные торопливой, пляшущей клинописью писаря Щеглова.

— Любуйтесь. «Партия четырнадцать. Пережог». «Партия семнадцать. Свищи». «Двадцатая. Непровар».

Палец Нартова с силой ткнул в итоговую графу.

— Тонны. Тонны лучшего нашего уклада списаны в утиль. Якобы торф сырой.

— Щеглов экономил, это не новость, — пожал я плечами.

— Экономил? — Нартов горько усмехнулся. — Брак — это металл. Плохой, кривой, но металл. Его переплавляют. Пускают на гвозди, на скобы. Он должен лежать на отвале, среди шлака.

Он поднял взгляд, и в глубине зрачков плескался липкий страх.

— Я был на отвале утром, после нашего разговора. Пусто. Шлак есть, зола есть. Слитков — ни одного.

Даже так?

Тяжелый трофейный пистолет глухо стукнул о столешницу, прижав собой раскрытую книгу расходов.

— Вот она, наша сталь, Андрей.

Нартов уставился на оружие, как на ядовитую змею.

— Тот самый?

— Из которого в Алексея стреляли. Наша плавка. Уверен.

— Значит… — лицо механика посерело. — Щеглов продавал?

— Сбывал под видом мусора. А покупатели ковали из нашей стали стволы и направляли их на нас же.

Пистолет вернулся в карман. Картина прояснилась. Щеглов — винтик, пособник, вольный или невольный. Но он сбежал, а канал сбыта остался. Скупщики где-то здесь, рядом. Ждут новую партию. Голодные.

— Андрей, — я перехватил взгляд механика. — Мы их накормим.

— Чем?

— Сталью. Они жаждут наш уклад? Они его получат. Сполна.

Придвинув чистый лист, я набросал схему шихтовки.

— Сварим им партию. Специальную. «Бракованную». Пустим слух, что мастер запил или свод печи треснул. Спишем пудов пятьдесят и вывалим на дальний полигон. Ночью. Без охраны.

— Утащат же, — нахмурился Нартов.

— Обязаны утащить. В этом суть. Только сталь будет с сюрпризом.

— С каким?

— С медью.

— Медь? В уклад? — брови Нартова поползли на лоб. — Но это же…

— Да, красноломкость.

Механик осекся, понимающе кивнув. Страшный сон любого кузнеца. В холодном виде такой сплав выглядит безупречно: твердый, блестящий, звонкий. Но стоит сунуть заготовку в горн, нагреть до ковочной температуры — и медь, расплавившись раньше железа, проникнет между кристаллическими зернами. Связи рухнут.

— Попытаются отковать пружину, ствол или замок, — жестко усмехнулся я, — и металл рассыплется в труху прямо под молотом. Они потеряют время, деньги и инструменты. Моя маленькая техническая месть.

— Жестоко.

— Справедливо. Но мало испортить им жизнь, надо узнать, кто придет за «подарком».

Уголек скрипнул по бумаге, выводя знак. Круг, внутри — три линии, сходящиеся в центре. Пацифик. Куриная лапка.

— Что это?

— Знак, — сказал я без тени улыбки. — Древний символ. Означает «Мир».

— Мир?

— Мир праху того, кто это купит.

Я постучал пальцем по рисунку.

— На каждом слитке, в глубине литника, там, где откусывают прибыль, поставишь это клеймо. Незаметно. Чтобы, когда мы их накроем, они не смогли пролепетать: «На дороге нашли». Это будет наша черная метка.

— А как накроем?