— Август на грани нервного срыва. Вчерашний бал выбил у него почву из-под ног. Но загонять его совсем в угол нельзя — он сейчас между молотом и наковальней. С одной стороны ты с «Бурлаками» и гвардией, с другой — его собственная шляхта.

— Шляхта… — презрительно выплюнул Петр. — Петухи ряженые.

— Эти петухи имеют шпоры, Государь. Если Август отдаст гостя просто так, без борьбы, паны его живьем съедят. Нарушить закон гостеприимства для поляка — хуже, чем продать душу дьяволу. Это потеря лица. Сейм взбунтуется, конфедерации соберутся, и корона слетит с головы Августа быстрее, чем он успеет пикнуть. А тебе же нужна спокойная Польша в тылу, а не гражданская война.

Меншиков пренебрежительно махнул рукой, сверкнув перстнем:

— Да и черт с ней, с короной. Нам-то что? Пусть хоть перегрызут друг друга.

— Александр Данилыч, Август, спасая свою шкуру, начнет юлить, — пояснил я, не глядя на Светлейшего. — Будет тянуть время, ссылаться на древние уложения, на право убежища, на отсутствие полномочий. Замотает нас в пергаментах, утопит в процедурах. Ему нужно сохранить лицо, показать своим, что он бился за гостя как лев, но сила солому ломит.

— Некогда мне с ним хороводы водить! — рыкнул Пётр. — Я за предателем пришел, а не на сейм! Мне его голова нужна!

— Вот поэтому, Государь, нельзя давать ему раскрыть рот. Никакой дипломатии. Нужно войти туда как хозяин, у которого в доме завелись крысы, и он пришел с дубиной.

Я подошел к столу и взял тяжелое бронзовое пресс-папье в виде лежащего льва.

— Представь, что это Август. Если давить по чуть-чуть, он выскользнет, найдет щель. Давить надо сразу и намертво. Превысить предел текучести материала. Он должен поверить, что ты безумен. Что тебе плевать на Европу, на союзы, на все клятвы. Что ты готов сжечь Дрезден дотла прямо сейчас, если не получишь Мазепу через минуту.

Пётр прищурился. Идея ему нравилась. Она резонировала с его внутренним состоянием — желанием крушить и ломать, которое он сдерживал последние сутки.

— Варваром меня выставить хочешь? — спросил он, с легкой улыбкой.

— Не хочу, а предлагаю использовать этот образ как осадное орудие. Европа и так считает нас дикарями, сжегшими Версаль. Слухи идут впереди нас. Так давай извлечем выгоду из их страхов. Пусть Август оправдывается перед шляхтой тем, что против бешеного русского царя не попрешь, что он спасал город от уничтожения. Мы дадим ему повод сохранить лицо — нашу собственную ярость.

— А если упрутся? — подал голос Орлов, не поднимая головы от пистолета. — У них гвардия, сабли. Поляки народ гонористый, могут и за железо схватиться сдуру.

— Не упрутся, — отозвался Ушаков от окна.

Андрей Иванович наконец повернулся к нам.

— За ночь мои люди отбили у поляков всякое желание геройствовать.

— Подробности? — потребовал Петр.

— У некоторых шляхтичей, что слишком громко ругали русских, вдруг этой ночью напали грабители, отобрали оружие, намяли бока и даже не сильно пограбили.

Ушаков позволил себе тень усмешки.

— Это с особо рьяными смутьянами. А если вдруг кто-то посчитает, что вправе диктовать условия русскому императору, то снаружи…

Он кивнул на окно.

Пётр подошел к стеклу, рванул тяжелую штору. Внизу, на мокрой от утреннего тумана брусчатке, чадили трубами три «Бурлака». На их спинах разместились несколько установок «шайтан-труб». Их пустые направляющие для ракет смотрели прямо в окна дворца, как жерла адских органов. Стволы были черными, закопченными и страшными.

— Внушает, — хмыкнул царь. — Значит, говоришь, безумным прикинуться?

— Не прикинуться, Государь. Быть им.

Пётр провел ладонью по щеке, поморщился от боли в порезе и вдруг оскалился, обнажив крупные, желтоватые зубы.

— Добро. Сыграем. Алексашка!

— Я, мин херц! — Меншиков подскочил, звеня шпорами.

— Гляди орлом! Чтоб давил их одним видом. Ты у нас павлин знатный, вот и распуши хвост.

— Исполним, — расплылся в улыбке Меншиков. — Уж попугать немчуру — это мы с радостью.

— А ты… — взгляд царя скользнул по мне и сразу ушел в сторону, чтобы не выдать. — Держись рядом. Бумажки перебирай. Если что — кашлянешь. Идея твоя, тебе и подсказывать.

Мы шли по коридорам дрезденского дворца, как штурмовая колонна, пробивающая брешь в стене. Пётр впереди — широкий, размашистый шаг, стук подбитых железом каблуков, от которого вздрагивали хрустальные подвески на бра. За ним — Меншиков, раздувающийся от важности, бесшумный Ушаков и тяжелый, как таран, Орлов. Я семенил сбоку, прижимая к груди кожаную папку, стараясь быть незаметным.

Дворец вымер. Обычно в это время здесь кипела жизнь, но сегодня коридоры были пусты. Только редкие лакеи в напудренных париках, завидев нашу процессию, вжимались в стены, стараясь превратиться в барельефы. Они прятали глаза. Воздух здесь был спертым и сладковатым от духов.

Мы подошли к высоким двустворчатым дверям Зала приемов. Караульные в саксонских мундирах, стоящие на часах, поспешно распахнули створки, словно боялись, что мы пройдем сквозь них, не открывая.

Зал был залит мертвенным зимним светом из высоких окон.

В центре, на небольшом возвышении, восседал Август. Трон под ним казался слишком большим, будто король за ночь усох. Лицо отечное, под глазами залегли черные мешки — следы бессонной ночи. На его виске бьется синяя жилка. Он пытался держать покерфейс, но выходило жалко.

Вокруг трона пестрой толпой жались польские магнаты. Кунтуши, расшитые золотом, кривые сабли, перья на шапках — весь этот шляхетский маскарад выглядел нелепо. Они топорщили усы, выпячивали грудь, бросали в нашу сторону испепеляющие взгляды.

Пётр не остановился у порога и не стал ждать церемониймейстера. Он просто шел вперед, к трону, игнорируя этикет, как танк игнорирует забор. Август дернулся, попытался изобразить приветливую улыбку, начал привставать…

— Брат мой Петр! — голос курфюрста сорвался и прозвучал фальшиво. — Какая радость…

— Где он? — голос Петра перекрыл лепет короля.

Август плюхнулся обратно. Кадык на его шее дернулся.

— Петр… Ваше Величество… пойми мое положение, — забормотал он, и слова посыпались из него горохом. — Есть законы… древние обычаи… Право убежища священно! Если я выдам гостя, Сейм меня не поймет.

Кажется он начал торговаться.

— Мы можем обсудить проблему, — шептал он, подаваясь вперед. — Казна сейчас не полна, но я найду средства. Мы поддержим тебя в войне с турками, дадим полки…

Я легонько, как бы случайно, задел локтем Меншикова. Светлейший, настроенный на мою волну, уловил посыл мгновенно. Он громко, на весь зал, так, чтобы слышали магнаты, презрительно хмыкнул и, не стесняясь, наклонился к уху царя:

— Дешевит, мин херц. Торгуется, как на ярмарке. Тьфу.

Пётр медленно, демонстративно медленно повернул голову к окну.

— Мои возы устали ждать, брат Август, — произнес он. — У них внутри очень горячий пар. И характер скверный. Если через минуту я не увижу здесь того, за кем пришел, они могут… перегреться. И тогда Дрездену станет жарко. Очень жарко.

Август побледнел. Он перевел взгляд с Петра на окно, потом на своих шляхтичей, и что-то в нем надломилось. Плечи поникли.

Он сделал вялый, обреченный жест рукой в сторону неприметной боковой двери.

В проеме показалась фигура.

Иван Степанович Мазепа.

Я, признаться, ожидал увидеть что угодно: страх, истерику, попытку бегства, гордую позу непримиримого врага. Но гетман удивил. Он изменился до неузнаваемости. Исчезли пышные гетманские одежды, исчезла сабля и драгоценные перстни. Он был одет в простую, ослепительно белую сорочку и черный, грубый жупан без единого украшения. Седые волосы всклокочены, борода расчесана.

Он шел медленно, шаркая подошвами по паркету. Остановился в десяти шагах от Петра. Не упал на колени. Не заплакал. Не стал молить о пощаде. Он поднял голову, я встретился с его взглядом. В выцветших глазах была какая-то странная ясность. И крохотная, едва заметная искра.