Гравитация победила — я упал на спину. Стук падения, мое сдавленное рычание и звон покатившегося серебряного канделябра послужили спусковым крючком.

Зал приемов ожил. Тяжелые гобелены фламандской работы, изображавшие пасторальную охоту на оленей, вздыбились. Из потайных ниш и неприметных служебных дверей, сливаясь с густыми тенями от свечей, в помещение хлынул поток людей. Полтора десятка бойцов. Синие мундиры, перевязи, треуголки, надвинутые на лоб. Лиц я не запомнил — только пустые, сосредоточенные глаза мясников, заступающих на смену. Действовали они по отработанному алгоритму: без команд и лишних звуков рассыпались веером, отсекая меня от парадной лестницы. Мышеловка захлопнулась.

Вскочив на ноги, я почувствовал, как рубашка на спине мгновенно прилипла к коже от чего-то липкого. Лопатки уперлись в мраморную стену. Взгляд метался по роскошному убранству зала, сканируя пространство в поисках хоть чего-то, отдаленно напоминающего оружие. Пальцы судорожно сжались на витом золоченом эфесе. С валяющегося рядом трупа, жалобно звякнув, сорвалась парадная шпага — бесполезная дворянская зубочистка, украшение мертвого вельможи.

Клинок оказался слишком легким. Я выставил эту гибкую полоску стали перед собой. Фехтовальщик из меня был посредственный, а против дюжины профессионалов эта «игрушка» годилась разве что для того, чтобы застрелиться от безысходности. Тем не менее, острие смотрело в грудь предателя.

— Впечатляет, женераль, — Д’Эссо приближался неспешно, перекатывая дагу в пальцах. Он наслаждался моментом. Его люди синхронно сжимали полукольцо, оттесняя меня в угол. — Однако я бы воздержался от резких движений. Арифметика против вас. Нас много. Вы один. И, напоминаю, целостность вашей шкуры входит в наши интересы. Пока что.

Он остановился в трех шагах — ровно на дистанции выпада, демонстрируя полное пренебрежение к моим способностям.

— Кто бы мог подумать. Русский гений, покоритель Парижа… попался в такую простую ловушку. Примитив работает безотказно.

Я молчал, восстанавливая дыхание. Адреналин шумел в ушах, мозг уже вышел на рабочие обороты. Процессор перегревался, перебирая варианты. Вероятность силового прорыва стремилась к статистической погрешности. Тупик.

— Бросьте железку, барон, — в голосе француза сквозила скука. — И мы побеседуем. Уверяю, беседа выйдет крайне занимательной, особенно когда принесут инструменты.

Его уверенность была железобетонной. Он просчитал логистику, расставил фигуры, перекрыл выходы. В его уравнении я оставался человеком чести, солдатом, мыслящим категориями фронтальных атак и обороны. Ошибка. Я никогда не был солдатом. Я инженер. А любой инженер знает аксиому: даже в самой жесткой, статически определимой конструкции существует точка напряжения, удар по которой обрушивает все здание.

И сейчас этой точкой отказа был он сам. Слишком близко подошел, тварюка. Слишком упивался своим триумфом. Критическая уязвимость системы стояла прямо передо мной, ухмыляясь щербатым ртом.

Д’Эссо сократил дистанцию еще на шаг, загоняя меня в угол. Отступать было некуда. Пульс молотом бил в виски. Пока правая рука механически выписывала восьмерки нелепой дворянской зубочисткой, удерживая периметр от наседающих гвардейцев, мозг собирал разрозненные факты в единую схему.

Капитан предатель, режиссер кровавой мизансцены. Вся эта бойня, остывающие трупы слуг в углах — дорогие декорации, подготовленные для визита совсем другой персоны. Расход ресурсов не соответствовал цели. Здесь ждали не инженера. Здесь готовили эшафот для самого Петра. Или де Торси. Фигуры на доске должны были быть коронованными, их устранение обезглавило бы армию и погрузило Францию в окончательный хаос.

Я оказался переменной, не учтенной в уравнении. Планом «Б». Утешительным призом. Впрочем, судя по хищному блеску глаз Д’Эссо, приз этот котировался высоко. Им требовался живой носитель информации. Зачем? Выкачать чертежи? Шантажировать русского царя? Или, когда пыль уляжется, предъявить мой истерзанный труп как неопровержимую улику: «Смотрите, вот он, русский варвар, вырезавший цвет французской аристократии».

Губы сами собой скривились в усмешке. Моя паранойя, профессиональная деформация инженера, привыкшего искать дефекты в любой системе, спасла Государя. Не пойди я первым на переговоры, сейчас бы эти молчаливые профессионалы в синем вязали по рукам и ногам самодержца всероссийского.

— Железо на пол, — голос Д’Эссо стал строгим. — Пора прекращать эту комедию.

Повинуясь едва заметному жесту капитана, кольцо гвардейцев сжалось. Я всматривался в их лица, пытаясь найти хоть тень сомнения, но видел только профессиональное безразличие. Они видели дилетанта. Весь их расчет строился на массе: навалиться скопом, погасить инерцию, сломать волю.

— Ну же, — поторопил капитан, в его тоне прорезалось раздражение. — Не усложняй. Мы все равно сделаем тебе больно, вопрос лишь в размерах этой боли.

Он небрежно протянул руку, чтобы отвести клинок в сторону. Фатальная самоуверенность. Он видел перед собой загнанного в угол штафирку, случайно нацепившего генеральские эполеты. Он забыл старую истину: крыса, зажатая в тупике, способна перегрызть глотку бульдогу.

Вместо ожидаемого выпада или глухой обороны пальцы просто разжались. Парадная рапира, сверкнув в неверном свете свечей, с мелодичным, неуместным здесь перезвоном упала на мокрый от крови паркет — точно под ноги французу. Рефлекс сработал против него: Д’Эссо дернулся, взгляд на долю секунды приклеился к упавшей стали. Гравитация и физика сыграли за меня.

Этого мгновения хватило для перехвата инициативы.

Правая рука, освобожденная от бесполезного железа, нырнула за отворот мундира, в потайной карман. Пальцы мгновенно сомкнулись на теплой, шершавой рукояти. «Дерринджер». Мой карманный сюрприз, технологическая аномалия, невозможная для начала восемнадцатого века. Крупный калибр, убойная дистанция — в упор.

Я вырвал его на свет. Без прицеливания.

— Лови, гаденыш! — выдохнул я.

Грохот выстрела в замкнутом каменном мешке ударил по перепонкам кузнечным молотом, заглушая все звуки. Дульная вспышка ослепила, выхватив из полумрака лицо капитана, на котором торжество сменялось ужасом.

Свинцовая пчела нашла цель. Пуля разворотила левое плечо Д’Эссо, крутанув его на месте, словно сломанную куклу. Вой подстреленного зверя огласил зал. Капитан упал на колени, выронив кинжал и зажимая рану здоровой рукой. На синем сукне мундира, уничтожая золотое шитье эполета, стремительно расплывалась черная клякса. В воздухе завоняло сгоревшим порохом.

Его люди застыли. В их реальности жертвы не стреляют из карманных пушек. Эта секунда замешательства была моим единственным окном возможностей. Оттолкнувшись от стены, я рванул вперед, перепрыгивая через корчащегося на полу капитана, надеясь прорвать оцепенение и выйти к дверям.

Не хватило пары метров.

Удар в спину прилетел, словно таран. Тяжелое тело сбило дыхание, вышибая воздух из легких. Мир перевернулся. Я врезался лицом в паркет, чувствуя, как трещит нос, а рот наполняется соленым привкусом. Кто-то профессионально, со знанием анатомии, выкручивал мне руки, доводя суставы до предела прочности.

— Держать! — визжал Д’Эссо, катаясь в луже собственной крови. Голос срывался на фальцет. — Не убивать! Живьем брать ублюдка! Живьем!

На меня навалились всей массой. Трое, четверо… Я брыкался, пытался укусить чью-то волосатую руку. Меня впрессовали в пол, коленями придавив позвоночник к скользким доскам. «Дерринджер» выбили ударом сапога, и он отлетел в сторону, жалобно звякнув о ножку перевернутого стула.

— Подъем! — рявкнули над ухом.

Рывок — и я снова на ногах, как марионетка на жестких нитях. Руки скручены за спиной, грубая пенька веревки впилась в запястья, перекрывая кровоток. Я сплюнул густой сгусток крови — язык, похоже, пострадал при падении.

Д’Эссо с трудом поднялся, вися на плече одного из гвардейцев. Лицо перекошенно судорогой боли. Он приблизился вплотную. От него разило вином. На его физиономии яркими красками сияла дистиллированная ненависть.