Проклиная себя за неосмотрительность, девушка бесшумно поспешила за подругой по крутым, уходящим вглубь помещения лестницам. Как она и предполагала, лестницы вели в склеп, куда едва проникали лучи солнца. В темноте невозможно было разглядеть что-либо, кроме каких-то бесформенных очертаний, Эмбер тянула ее за руку, увлекая за собой все дальше.

Постепенно шаги стихли. Девушки застыли на несколько секунд, спрятавшись за чем-то, похожим на статую, пока до них не донесся звук, приведший Веронику в ужас: визитеры начали карабкаться по груде обломков.

— Вот дерьмо, — произнесла Эмбер. Вероника заметила в ее руке отблеск металла и поняла, что та вытащила пистолет из внутреннего кармана. — Замри.

— Может, это просто парочка любопытных, — едва слышно сказала Вероника. — Карловы Вары переполнены туристами… Может, кому-то захотелось прогуляться по холмам и …

— Умолкни, — тем же тоном произнесла Эмбер. — Я уже не доверяю даже собственной тени.

Вероника послушалась. Сейчас, опираясь руками о плечи Эмбер, сжавшись в комок на покрытом пылью и паутиной полу, девушке трудно было представить, что несколько минут назад она трепетала от ощущения губ подруги. Глаза постепенно привыкали к темноте, и Вероника стала разглядывать покрытые каменными плитами стены склепа. Некоторые плиты превратились в обломки, и девушка с отвращением заметила, что сквозь дыры виднелись кости, завернутые в полуистлевшие саваны. Часть надгробных плит с готическими надписями были свалены в самом темном углу, скорее всего, грабителями.

Послышался новый звук, перепугавший девушек до полусмерти: шаги, на этот раз внутри церкви, расходящихся в разных направлениях и сопровождаемых едва слышным шепотом.

— Вставай, — произнесла Эмбер, дернув спутницу за руку, и повела ее в тот самый угол, где лежали плиты. — Я только что заметила проход в той стене, за надгробиями. Если постараемся не шуметь, то сможем спрятаться с другой стороны.

— Тут есть еще одна комната? — удивилась Вероника, послушно помогая сдвинуть плиту, которая, будучи полуразрушенной, оказалась не очень тяжелой. К счастью, Эмбер оказалась права — за плитами оказалось свободное пространство. — Думаешь, они ничего не заметят, если спустятся сюда?

— Остается надеяться, что нет. Молись богу, если еще помнишь, как это делается, ибо мне показалось, что говорят визитеры по-венгерски.

Они оставили обломки убранной плиты рядом со статуей, за которой перед этим прятались, и Эмбер словно змея проскользнула в открытый ими проход. Он оказался таким узким, что пришлось протискиваться, но уже через несколько секунд девушки очутились по другую сторону. В новом склепе также было огромное количество обломков плит и подруги прикрыли ими проход. Теперь помещение освещалось лишь едва проникающим в щели светом.

Девушки спрятались как раз вовремя: пара ног, исследовавшая церковь, уже поднималась по лестнице, как вдруг остановилась на верхней ступеньке. Прикрыв глаза, Вероника затаила дыхание и сжалась в комок за спиной Эмбер.

Через пару мгновений, показавшихся вечностью, громкий голос что-то сказал своим спутникам, те ответили, и, наконец, все ушли. Веронике пришлось изо всех сил постараться, чтобы удержать возглас облегчения.

— Они уходят… Поверить не могу: я и правда думала, что мы пропали.

— Этого не случится, пока это, — Эмбер подняла пистолет, — не опустеет окончательно и пока я не забуду джиу-джитсу. В любом случае, может ты и права и это были всего лишь туристы. Тем не менее, хорошо, что мы спрятались, чтобы избежать…

Она не договорила. Вероника ткнула ее в плечо и, повернувшись в сторону подруги, Эмбер увидела, что та стоит, осматривая помещение широко распахнутыми глазами. Удивленная Эмбер не сразу поняла, что случилось. В этой части склепа захоронения были сделаны не просто в нишах: вереница усыпальниц оказалась такой длинной, что не было видно, где же она заканчивается. Более того, надгробия были украшены дворянскими гербами, а каменные эффигии[2] выглядели так, словно были готовы в любой момент подняться и отправиться в бой.

— Этот склеп принадлежит не церкви, Эмбер, — прошептала Вероника. — И похоронены тут не монахи, а Шварценберги. И, кажется, находимся мы в их замке.

——

[1] Enfant terrible (иногда это крылатое выражение встречается в русской транслитерации — анфамн теримбль или анфамн терримбль) — несносный (избалованный, капризный, озорной, непоседливый) ребёнок, происходит от французского выражения, появившегося в XIX веке, которое буквально означает «ужасный ребёнок». В научных изданиях Enfant terrible классифицируется как пример фразеологизма-варваризма — устойчивого оборота, попавшего в русский язык из различных западноевропейских языков без перевода.

[2] Эффимгия (от лат. effigies), или скульптумрное надгромбие — скульптурное изображение умершего, выполненное из камня или дерева. Выполнялось в лежащем, коленопреклонённом или стоящем виде. Скульптурные надгробия также могут иметь форму бюста. Очень часто фигуры изображаются со скрещенными руками или соединёнными в молитве ладонями. Эффигией также называли куклу усопшего, которая использовалась в ритуальных целях.

Отделаться от сэра Тристана оказалось непростой задачей, но закаленной многочисленными шпионскими миссиями Теодоре удалось улучить нужный момент. Воздав должное сервированному хозяйкой гостиницы рагу, девушка пару часов подождала остальных в своей комнате, затем начала бродить туда-сюда под внимательным взглядом молодого человека и жаловаться на небольшую головную боль, что наконец вынудило-таки шотландца неохотно оставить ее в покое. Убедившись, что сэр Тристан находится в гостиной, Теодора открыла окно и, с трудом придерживая тяжелые, отделанные черным кружевом юбки, которые она протащила по всему склону Три Креста, выбралась на карниз. К счастью, комната находилась на первом этаже, да и опыт с водосточной трубой, приобретенный на пару с Лайнелом, не прошел даром. Полминуты спустя, девушка уже быстро шла по городу, направляясь туда, куда собиралась попасть с момента приземления аэростата: к скромному жилищу на улице Сладкова, на той стороне Карловых Вар, где, как она была уверена, никто ее сейчас не ждал.

Солнце уже стояло высоко и толстый слой льда, сковавший реку Темплу, на котором резвились дети, сверкал так, что глазам было больно. Теодора проверила, насколько хорошо укрывает ее вуаль, прежде чем выйти к переполненной в этот час людьми набережную. Она без труда прокладывала себе путь сквозь толпу, ибо никто не смел беспокоить вдову в глубоком трауре. Такое отношение очень порадовало девушку, так как вокруг оказалось слишком много знакомых лиц, которые непременно узнали бы ее без маскировки.

«В сопровождении Константина все было бы совсем иначе,» — подумала Теодора, остановившись у одного из музыкальных киосков: она заметила пару герцогинь, которым была представлена в прошлом году в Грандотеле Пупп, и решила держаться от них подальше. — Сейчас бы мы были бы мужем и женой, а все эти люди припадали бы к нашим ногам в ожидании приглашения во дворец по случаю окончания сезона». Она продолжила свой путь, низко опустив голову — пришлось пройти мимо джентльмена с пышными усами, который когда-то приглашал ее на танец. «Как же так случилось, что теперь все это кажется мне ярмаркой тщеславия?»

Мысль показалась столь неожиданной, что девушка вновь остановилась на мгновение, но затем заставила себя двигаться дальше мимо столпившихся у ледяной дорожки туристов. В памяти вспыхнуло еще одно воспоминание: ей 12 лет и Жено, мажордом, учит ее кататься на коньках, подаренных Константином, которому в ту пору было всего пять лет, но при этом он обладал разумом взрослого. В тот день играли квартет Дворжака[1], вокруг царило прекрасное настроение по случаю Кануна Рождества, пошел снег, и Теодора с Жено столько смеялись, лежа на изрезанном коньками льду, что у них чуть ребра не разболелись. Девушка многое бы отдала, чтобы повернуть время вспять и предупредить ту Теодору, что она выбрала не тех и казавшиеся тогда хорошими оказались плохими. Что Константин никогда не оценит ее преданности, а сама Теодора причинит много зла людям, ради слепого выполнения его приказов. «Если бы за каждое, разбитое мною по твоей прихоти, сердце, давали монету, я бы стала самой богатой женщиной в Карловых Варах. Вот только не все сердца одинаковы. Не все могут излечиться. Самые дорогие — не могут».