Ее слова оказались для Оливера такой неожиданностью, что он не сразу среагировал.

— Благодарю вас за предложение, Теодора, но я не думаю, что… Все мы знаем, что вы тоже находитесь в опасности, и, если, сопровождая нас вы снова окажетесь в поле зрения своего бывшего патрона…! Никогда себе этого не прощу.

— Если Константин хочет меня убить, он сделает это где угодно, и не важно, где я при этом буду находиться, — сухо ответила она. — Например, он прямо сейчас может ворваться в этот дом со своими людьми, покончив заодно и с Уэствудами. Может напасть на меня, как только я выйду на улицу или даже появиться ниоткуда посреди Хайгейтского кладбища. Но если я буду сидеть и размышлять об этом, то вскоре сойду с ума.

— Тем не менее, ваше предложение выглядит слишком компрометирующим для той, кто еще недавно собирался связать свою жизнь с этим негодяем. Серьезно, Теодора, вы вовсе не должны…

— Я предлагаю вам то, что должна была сделать, когда была еще девочкой, а Константин лежал в колыбели — удавить его собственными руками. Вместо этого я совершила страшную ошибку, привязавшись к нему, не имея представления о том, в какого монстра он может превратиться, — она тряхнула головой, в черных глазах пылала решимость. — Я не позволю, чтобы кто-то снова расплачивался за мои ошибки, даже если князь утянет меня за собой в ад, когда я покончу с ним.

ЧАСТЬ 2

Три рыцаря

Студия была такой маленькой, что дневной свет едва пробивал себе дорогу среди собравшихся в ней людей и бросал целую симфонию теней на прислоненные к покрытым трещинами стенам картины. Сидевшая перед мольбертом Вероника Куиллс молча проклинала всех своих соседей-художников, которые именно сегодня решили устроить одну из своих зажигательных вечеринок. Она планировала закончить картину, над которой работала, «Рождественское утро в квартале Пигаль[1]», но царившая вокруг нее болтовня не давала ей сосредоточиться и настроиться на мысли о юной проститутке, которая, по замыслу, с грустью вспоминает невинные рождественские дни своего детства, поднимаясь из постели, где накануне ночью вновь предала саму себя. «Все чего я достигла, так это что выглядит она как с похмелья, — подумала Вероника, проводя кистью по старым выпускам «Французского Меркурия», чтобы убрать излишки краски. — Когда же они заткнутся?»

— Я только хотел сказать, что подобные сцены выглядят совершенно мертвыми и нет смысла пытаться их оживить, — очень категорично заявлял в эту самую минуту молодой человек, сидящий верхом на повернутом спинкой вперед стуле. — Какой смысл в написании революционных манифестов, если затем мы лишь повторяем извечные запылившиеся клише, подобные этому?

— Да ладно тебе, Пабло, ты тоже писал проституток, — напомнил ему один из художников. — И, по твоим же объяснениям, тебе это казалось вполне себе новой и рискованной темой.

— Да, но я не писал то, что оставляют позади парижские джентльмены, проведя время в борделе. Ни одна из моих девиц не была похожа на кающуюся Магдалину.

— Значит, им повезло: не стоило тебе так часто к ним ходить, — ответила Вероника.

Мужчины расхохотались, и даже позировавшая для Вероники девушка усмехнулась на своем убогом пьедестале. Она сидела, подогнув одну ногу и запустив руки в белокурые волосы, словно расчесывая их после пробуждения. В студии, несмотря на установленный маленький обогреватель, было так холодно, что девушка время от времени начинала дрожать. Вероника даже рисовала в митенках[3].

Пабло подошел, чтобы взглянуть на ее работу. Когда он наклонился поближе к Веронике, на его правый глаз соскользнул темный локон.

— Видишь теперь, что я имею в виду? Идея-то хорошая, но слишком традиционная. На протяжении многих веков художники пишут подобные картины: все одинаковые, без индивидуальности, без души.

— Как думаешь, если я тебе сейчас тресну, смогу ли вскрыть твою башку и увидеть душу?

— Я серьезно, — настаивал молодой человек, не обращая внимания на усмешки приятелей. — Ты выше всего этого… выше академизма старой школы, которого все от тебя ждут. Как же ты собираешься присоединиться к революционному искусству, если не избавишься от этого балласта.

— По правде говоря, я слишком устала, чтобы об этом думать, — Вероника покачала головой, встряхнув спутанными каштановыми кудрями, достигающими талии. — Хотя бы иногда мне хочется писать без какой-либо сверхидеи.

— Дело твое, — ответил он, пожимая плечами. После короткого спора, некоторые предложили пойти что-нибудь выпить в «Проворном кролике»[4], другие посетовали на пустые после вчерашней пьянки карманы, а Пабло напомнил, что сегодня же вечером должен уехать в Барселону. В конце концов, все договорились проводить его на вокзал. Молодой человек похлопал Веронику по плечу и добавил: — Увидимся в следующим году. Постарайся не общаться с англичанами слишком часто, или так и будешь писать банальности.

В ответ Вероника поморщилась, не отводя взгляд от кисти. Когда мужчины, шутя и смеясь, покинули, наконец, студию, Вероника облегченно вздохнула, наверное, впервые за весь день. Удивительно, но с некоторых пор все эти дебаты о том, что современно, а что нет, что является истинным искусством, а что — чем-то незначительным и преходящим, стали навевать на нее невероятную скуку. Когда она, не обращая внимания на советы своего дяди Александра, покинула Оксфорд дабы окунуться с головой в жизнь парижской богемы, то почувствовала, что у нее вот-вот начнется совершенно иная, новая жизнь. Возможность поселиться в старом корабле, расположенном в лабиринтах Монмартра, в этом скоплении комнат с протечками и скрипучими шаткими лестницами, известном под названием Бато-Лавуар[5], казалась ей высшей степенью бунтарства. Поначалу все ей казалось действительно интересным, но с каждым днем, проведенным в окружении художников, Вероника все больше понимала, что это место не для нее. Она не знала, чего ищет, но была уверена, что не никогда не найдет нужного в этой студии, которую делила с полдюжины шумных и склочных художников, которые не умели работать в тишине. Не найдет она искомого и в постелях, куда ее пытались зазвать лишь тогда, когда было слишком холодно.

Она даже не могла тешить себя душещипательными воспоминаниями о былых страстях. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз провела ночь с Лайнелом дождливым октябрьским днем, вскоре после возвращения из Нового Орлеана. Тогда она притащила его за руку в Адский переулок, чтобы вызвать у него хоть какую-то реакцию. Но взгляд, который бросил Лайнел на раздевшуюся перед ним Веронику, полный отчаяния, боли, ярости, показал девушке, что даже так она не сможет ему помочь. Все, что она могла тогда сделать это уснуть рядом, положив голову Лайнела себе на грудь и закусив губу, чтобы не проклинать во весь голос ту, которая смертельно ранила ее друга.

Сама не зная почему, девушка вдруг вспомнила о Свенгали, своем питомце вороне, который пару месяцев назад погиб, попав под колеса экипажа на Монмартре. Он словно принадлежал другой жизни, в которой Вероника была Вероникой, которая еще не видела разницы в том, что она хотела дать миру и тем, что мир хотел от нее получить. Девушка не сразу заметила, что ее кисть остановилась, стирая контуры розового соска.

— Похоже, на сегодня мы закончили, — недовольно произнесла она.

Не было смысла продолжать работу, когда мысли витают так далеко. Пока модель спускалась с помоста, Вероника собрала рисовальные принадлежности и отнесла их на столик у окна. Сунула кисть в банку с растворителем, рассеянно помешала, глядя на город, окутанный таким густым туманом, что делало его похожим на парилку. С высоты Монмартра, парижские улицы казались бесконечными гирляндами фонарей, цепочками света, напоминающими процессию затерянных душ.

Определенно, настроение у Вероники было мрачнее некуда. Девушка еле сдержала вздох разочарования, стряхивая кисть и обращаясь к модели: