— Ширма в углу, рядом с неиспользованными холстами. На твоем месте я бы пододвинула ее поближе к огню — сейчас так холодно, что ты можешь заболеть.

— В этом нет необходимости, — прозвучал голос с сильным акцентом уроженки севера Англии. — Ты провела столько времени рисуя меня, что знаешь мое тело лучше меня.

Удивленная Вероника повернулась и увидела, что девушка подошла к мольберту. Она по-прежнему была обнажена, по плечам рассыпались волосы цвета патоки. Локоны лежали волнами как после того, как поспишь с заплетенными косичками. Натурщица с улыбкой показала на холст:

— Мне нравится, — произнесла она. — Если честно, я боялась, что ты окажешься из этих современных художников, которые рисуют рот на ухе, а глаза на шее.

— Ты представить себе не можешь, что я готова отдать ради того, чтобы ты повторила свое определение кубизма перед моими коллегами, — рассмеялась Вероника. — Если честно, авангардизм — это не мое.

— Я поняла это после вашего разговора. У вас и правда не сильно много общего, помимо профессии, — ответила девушка. Она направилась к ширме взять блузку и продела руки в длинные рукава. — Надеюсь, ты ни с кем из них не сблизилась по-настоящему. Романтические отношения между художниками были бы сущим кошмаром. Два эго, сражающихся друг с другом!

— Я и сама точнее бы не сказала. Похоже, ты хорошо знаешь этот мир, эээ…

Вероника со стыдом осознала, что не помнит, как зовут натурщицу, а ведь наверняка ей об этом говорили. Девушка улыбнулась.

— Эмбер, — закончила за нее та и протянула руку. — Могу я называть тебя Вероникой?

Рукопожатие было на удивление крепким, почти крестьянским. Вблизи Вероника увидела, что девушка еще красивее, чем казалось на первый взгляд. Голова словно сошла с полотен Боттичелли — волосы точно такого же оттенка темного золота Вероника видела три года назад в галерее Уффици[6], когда ездила с дядей во Флоренцию. Глаза того же цвета и рот, крупный и чувственный, того самого природного красного цвета, который невозможно повторить ни одной помадой. Пока Вероника ее разглядывала, Эмбер наклонилась взять что-то из сумки.

— Можно? — спросила она, показывая кисет с табаком. Вероника кивнула. — Присоединиться не хочешь? Я с обеда не курила, не представляешь как мне это сейчас надо.

— Спасибо, лучше не надо. Париж и так развратил меня более, чем достаточно за эти два года.

— Да ладно тебе, — усмехнулась Эмбер, ловко скручивая сигару. Прикурив от свечи, девушка с наслаждением затянулась. — «Зеленую ведьму»[7] пробовала? Не думаю, что поразвлечься с парой бокалов абсента является смертным грехом. Все парижские художники так делают.

— Меня волнует не столько спасение души, сколько похмелье. Последний раз, когда меня позвали с собой в Бато-Лавуар, я не могла подняться с постели до следующего вечера. Если бы меня тогда увидел мой дядя, то не прислал бы больше ни гроша.

— Ага, значит, ты — девушка из приличной семьи? — веселилась Эмбер. — Паршивая овца, чьим родственникам лишь остается оплачивать ее проказы?

— Можно сказать и так. После смерти отца я жила в Оксфорде с дядюшкой Александром. Он преподает в Магдален-колледже, так что, сама понимаешь, он не из тех, кто оценит богему. Если честно, у нас вообще ничего общего, но это не значит, что я его не люблю. — Вероника помолчала немного и улыбнулась. — Невероятно, но я до сих пор вспоминаю о нем каждый раз, когда делаю нечто, что может показаться ему не женственным. Боюсь, я никогда не стану идеальной племянницей.

— Ох уж эта английская мораль, — ответила Эмбер. — Как мне все это знакомо. Я тоже родилась в Англии, но много лет назад переехала в Париж. Мой отец провел здесь почти всю жизнь, хоть и является уроженцем Йоркшира.

«Йоркшир, — подумала Вероника, — так вот откуда этот акцент». И тут, словно ее вновь настигло влияние дядюшки, она осознала, что разговаривает с едва знакомой женщиной, которая до сих пор сидит перед ней раздетой. Одно дело позирование и совсем другое, вести себя так, будто все в порядке вещей.

Похоже, Эмбер прочла ее мысли, так как начала застегивать блузку и сказала:

— Я как раз собираюсь к нему, чтобы провести вместе последние часы Рождества. Почему бы тебе не пойти со мной, чтобы на время отвлечься от всего этого?

— Что? — изумленно переспросила Вероника. — Присоединиться к тебе с отцом?

— Именно так. Думаю, это не самая подходящая ночь, чтобы быть одной, а твои приятели явно не вернуться в ближайшие несколько часов. У тебя есть какие-то другие планы?

По правде говоря, планы Вероники состояли в том, чтобы разогреть остатки предыдущей трапезы и устроиться поудобнее на кровати с романом Джорджа дю Морье[8]. Не самое интересное времяпрепровождение, но, тем не менее, девушка сомневалась в ответе.

— Благодарю тебя, Эмбер, но я не уверена, что твоему отцу это понравится. Как ты сама сказала, Рождество принято проводить в семейном кругу и…

— Да не собираемся мы его проводить в семейном кругу! Все наши остались в Англии и, боюсь, что сейчас кровные узы мало что для меня значат. Или, по крайней мере, — добавила она, поколебавшись немного, — не в том смысле, в котором это принято в обществе.

Эмбер затушила сигарету о стоявшую на столе переполненную пепельницу. К тому моменту, как она снова повернулась к Веронике, на ее лице вновь появилась улыбка — красный мазок на лице цвета слоновой кости.

— Ладно, что скажешь? Скромная вечеринка с горсткой друзей и парой бутылок шампанского. Я бы рада и дальше тебя уговаривать, но, чтобы успеть на ужин с отцом, мне пора уходить, дабы успеть на поезд до Версаля, который отходит через час.

— Что ж, в таком случае, не будем задерживаться, — вздохнула Вероника. — Твоя взяла, правда, я все еще сомневаюсь. Даже не знаю? Что подумает твой отец, когда ты меня ему представишь.

— Возможно, тоже самое, что твой дядюшка подумал бы обо мне, что ты — безнадежный случай.

Вероника рассмеялась, немного воспрянув духом, и поспешила собрать кисти, прислонить свеженаписанную картину к стене, пока Эмбер заканчивала одеваться. Пока они болтали, туман сгустился еще сильнее и Солнце, вот-вот готовое остановится прямо над мансардами Монмартра, казалось обернутым в вату серебряной монеткой. За окном почти ничего не было видно, поэтому Вероника собиралась, не поднимая глаз, но если бы она, все же, взглянула в окно, то увидела бы отражение Эмбер, вытаскивающей из сумки какой-то предмет и прячущей его под блузкой. Предмет, слишком похожий на пистолет.

——

[1] Пигамль (фр. Pigalle) — район красных фонарей в Париже, расположенный вокруг площади Пигаль. Находится на границе 9-го и 18-го муниципальных округов. Площадь названа в честь французского скульптора Жана-Батиста Пигаля (1714–1785). Когда-то парижан и гостей города в квартал Пигаль влекли запретные развлечения вроде фривольного кабаре «Мулен Руж» и театра ужасов «Гран Гиньоль» (последний ныне закрыт). В наше время Пигаль известен своими многочисленными секс-шопами на площади Пигаль и главных улицах. Прилегающие к ним переулки заполнены борделями. Южная часть площади Пигаль занята музыкальными магазинами, где продают музыкальные инструменты и принадлежности.

[2] Mercure de France (с фр. — «Французский Меркурий») — литературный журнал, издающийся в Париже с 1672 (с перерывами).

[3] митенки — перчатки с обрезанными пальцами.

[4] «Проворный кролик» (фр. Le Lapin Agile) — традиционное парижское кабаре на холме Монмартр (18-й муниципальный округ), в котором с XIX века начинающие поэты декламируют стихи собственного сочинения или исполняют песни. На месте кабаре ранее находилась деревенская забегаловка, которая неоднократно меняла свои названия. Сначала она была известна как «Встреча воров», затем, названная по настенным изображениям серийных убийц, — «Кабаре убийц». Кроме Пикассо и Тулуза-Лотрека постоянными посетителями «Кролика» были поэты и писатели Поль Верлен, Макс Жакоб, Франсис Карко, Гийом Аполлинер, Жан Риктюс; художники, графики и иллюстраторы Ренуар, Утрилло, Модильяни, и другие деятели искусства.