Он с удивлением заметил, что его взгляд затуманился, и он снова уставился на яму, ставшую могилой благороднейшего человека, которого он когда-либо знал. Александр исчез, но, судя по тому, что он слышал, исчез и Драгомираски, а это означало, что их род прервался, и все Кернсы, Монтроузы и даже Турнели были свободны. А если это так, то цепи, удерживающие Либуше и Адоржана на этом свете, тоже будут разорваны. Возможно даже, что…

Прежде чем он успел отреагировать, что-то взъерошило его волосы, и холодный ветерок коснулся щеки. Оливер чуть не вздрогнул, но, обернувшись с Хлоей на руках, понял, что всё ещё один. Однако он заметил, как кто-то или что-то коснулось его лица; и на мгновение ему показалось, что он почувствовал что-то, что…

— Эйлиш? — услышал он свой собственный заикающийся голос, словно голос принадлежал не ему. — Ты… это ты? Ты сейчас здесь? — Конечно, это было невозможно; Оливер был уверен, что падение ошеломило его… но затем он снова почувствовал ту же ласку на лице, и на этот раз ему почти показалось, что он услышал «спасибо». — Эйлиш…

Всё больше смущаясь, он оглянулся на Хлою, которая проводила рукой по лбу, и, глядя на её выражение, Оливер понял, что что-то изменилось: её глаза наконец-то стали детскими. В них не было и следа Эйлиш, и никогда больше не будет.

«Оливер», — снова услышал он, на этот раз ещё ближе. Ему не нужно было видеть её, чтобы понять, что это она, и не нужно было ничего другого, чтобы понять, что всё кончено. Возможно, ему просто показалось, возможно, он просто услышал голос одной из служанок, но в тот момент, когда ему представилась возможность поверить, Оливер поверил. — «Пиши ради меня. Пиши, и я всегда буду рядом. Я буду ждать тебя».

— Папа, — услышал он очень тихий голос Хлои. Она приподнялась и удивлённо огляделась. — Мы наконец-то выбрались? Мы едем домой?

— Да, — прошептал Оливер и снова прижал её к себе. — Скоро, дорогая.

Очень скоро.

Далеко за пределами хаоса и разрушений свет, казалось, расширился, приветствуя его, и перед ним возник силуэт женщины, которую он узнал бы где угодно. Улыбка на её лице ответила на все его вопросы, а когда она протянула руку, и он снова почувствовал тепло её кожи — то самое, о котором он продолжал мечтать каждую ночь с тех пор, как потерял ее, — Александр понял, что он дома.

К тому времени, как власти Будапешта наконец поняли, что произошло, новость о том, что дворец Драгомираски рухнул, как карточный домик, уже облетела всю Австро-Венгерскую империю. Сказать, что в наступившем 1910 году об этом не говорили все, было бы ложью. Все хотели знать, как развивалась катастрофа, но, поскольку слуги попали в руки полиции, а пятеро выживших англичан также были доставлены на допрос, им оставалось лишь строить догадки.

К счастью, имя лорда Сильверстоуна имело достаточный вес даже за рубежом, и Скотланд-Ярд подтвердил заявление Оливера. Каким бы странным ни было то, что он им рассказал, доказательства опровергать было нельзя: Константин Драгомираски не был убит в Париже, как он пытался убедить людей, а его тело находилось глубоко под грудой обломков, которая когда-то была домом его семьи, а не в могиле, где он якобы только что был похоронен. Новость вызвала переполох в столице, поскольку никто не понимал, что могло прийти в голову молодому человеку, у которого были все блага мира. Один таблоид осмелился заговорить о подставе, но все остальные сошлись во мнении, что князь пытался посмеяться над своими согражданами, и это навлекло на него такой позор, какого никогда прежде не случалось ни с одним членом его семьи.

Одним из непосредственных последствий этого разоблачения, конечно же, стало то, что имя Маргарет Элизабет Стирлинг было снова оправдано, но никто не знал, куда делась бывшая невеста Драгомираски. Не была установлена ​​и личность третьего тела, найденного рядом с телами князя и Энгельберта Жено, мажордома семьи, хотя это и не вызвало особого общественного интереса. Оливер, Лайнел, Вероника и Эмбер не сочли нужным давать полиции дополнительные объяснения, поэтому просто попросили, чтобы по завершении расследования останки Александра и полковника Кернса были переданы им. Судя по всему, процесс всё равно займёт несколько дней, поэтому Лайнел решил сесть на поезд до Карловых Вар, как только сможет избавиться от офицеров полиции. Как он объяснил друзьям, сопровождавшим его на вокзал Будапешт-Ньюгати, он хочет отвезти домой Елену и Теодору.

Солнце только что взошло, но небо было настолько затянуто облаками, что внутреннее пространство огромного здания, напоминающего собор из железа и стекла, всё ещё было почти погружено во тьму. Люди, толпившиеся в вестибюле, казались полусонными, и им с трудом удалось добраться до платформы, где паровоз уже некоторое время дымил.

— Это тот же маршрут, которым мы ехали с Эмбер, но в обратном направлении, — сказала Вероника, когда они нашли вагон. — Уверена, ты будешь на месте до наступления темноты.

— Полагаю, сначала вы поедете в Париж, чтобы похоронить полковника, а затем в Оксфорд, чтобы сделать то же самое для Александра, — тихо ответил Лайнел, и Вероника с Эмбер кивнули. — Вы запланировали что-нибудь особенное для похорон?

— Кернс не был большим любителем церемоний, а что касается моего дяди, уверена, он нисколько не будет заинтересован в присутствии преподавателей Магдален-колледжа, которые годами от него отворачивались, — ответила Вероника. — Нет, там будут только самые близкие ему люди, те из нас, кто действительно знает, что произошло. Этого бы они оба хотели.

— Нам с Вероникой предстоит многое уладить в Париже, поэтому мы решили остаться там, когда всё это закончится, — добавила Эмбер. — Мне ещё нужно решить, что делать с додзё, а её вещи всё ещё в Бато-Лавуар. — Она повернулась к Оливеру. — Что вы с дочерью планируете делать, лорд Сильверстоун?

— Вернуться в Оксфорд, пока моя мать не приехала в Венгрию с половиной Скотланд-Ярда, — вздохнул он. — Я разговаривал с сестрой вчера вечером, и, похоже, всё возвращается на круги своя, но я знаю, что они не успокоятся, пока мы к ним не присоединимся. Честно говоря, я тоже с нетерпением жду возвращения домой в Полстед-роуд.

— Ты серьёзно? Впервые слышу, как ты называешь этот дом настоящим домом, — поразился Лайнел. — Кажется, ты сбросил с себя огромный груз. — Оливер кивнул, его взгляд остановился на запотевших стеклах, о которые разбивались клубы дыма от двигателей паровоза. На лице всё ещё виднелись синяки после падения, но выражение его лица стало гораздо спокойнее, чем прежде.

— Все эти годы я думал, что лучшее, что может со мной случиться, — это воссоединиться с Эйлиш. Но теперь я понял, что, в отличие от остальных, я знаю, что ждёт меня, когда всё это закончится… Она ждёт меня, но это не значит, что всё вокруг меня бессмысленно. — Он посмотрел на Хлою, которая грызла ноготь, глядя на железный каркас станции. — Теперь, когда я знаю цель, думаю, пора попробовать насладиться остатком пути.

— Ты даже не представляешь, как я рада это слышать, — сказала Вероника, обнимая молодого человека за плечи. — Ты уже подумал, что будешь делать дальше?

— За последние несколько дней двое человек попросили меня снова писать, полагаю, мне придётся это сделать, — Оливер улыбнулся, глядя на Эмбер. — Один из них был ваш отец, мисс Кернс. — Но он не сказал, кто был второй, хотя им и не требовались слова, чтобы догадаться. Лайнел покачал головой, всё ещё глядя на друга.

— Никогда не думал, что признаюсь в этом вслух, но… ты стал очень мудрым, Твист.

— Ты тоже, — ответил Оливер, всё ещё улыбаясь. — Возможно, Александр так предпочитает оставаться с нами, как бы счастлив он ни был сейчас с Беатрис. Кстати, прежде чем ты уйдешь, я хотел спросить тебя кое-что о «Сонных шпилях». Я думал, что теперь, когда у меня есть возможность, я хотел бы продолжить нашу газету в честь Александра. — Лайнел и Вероника выглядели озадаченными, но Оливер спокойно продолжил: — «Сонные шпили» был его мечтой, величайшим приключением его жизни. Я знаю, он бы гордился тем, что мы продолжаем его дело. А поскольку бокс, похоже, не самое прибыльное занятие в мире, возможно, тебе было бы интересно вернуться к работе репортера?