— Ты никогда не задумывалась, откуда взялся этот дар? Разве тебе не казалось странным, что ни твоя мать, ни твой предполагаемый отец не обладали такой силой, как твоя? — Хлоя и на это не могла ответить. В висках начало стучать, как от зловещего удара сердца. — То, что делало тебя вундеркиндом, исключительным существом, было не в твоих руках, а в твоей крови. Той крови, что течёт сейчас в наших жилах.

— Я больше не хочу ничего слышать, — вдруг сказала Хлоя едва слышным голосом. Она закрыла голову руками, едва заметив, что француженка снова подошла ближе, озадаченная услышанным. — Не продолжайте… Я не хочу ничего вспоминать… всё, что было…

— Потому что ты часть меня, как и я часть тебя, — продолжил он. — Много веков назад мы родились одновременно, на поле битвы, где закончились дни слабого, жалкого существа, приютившего нас. Воспоминания о том дне так же живы в моей памяти, как и тогда, и я уверен, что они есть и в твоей…

Хлоя захныкала, когда стук в висках усилился, и всё вокруг померкло, запятнанное кровью и землей, перенося её на болотистый склон. Благовония исчезли, и стоны тысяч умирающих солдат сменили стон органа, их тональность была ещё более траурной, чем та, что звучала в церкви. В ужасе она смотрела, как сотни турецких солдат летят к ней на таких белых жеребцах, что кровь, брызгавшая на их бока, казалась чёрной. Наступали сумерки, и Солнце прощалось с этой сценой смерти, отражаясь от доспехов и сабель, а знамена с полумесяцем трепыхались над океаном венгерских трупов…

Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что она рыдает, съежившись на табурете, словно так солдаты не смогут заметить её присутствия. Когда она наконец пришла в себя, и металлическое эхо органа снова сменило лязг оружия, она увидела, что Константин придвинулся ещё ближе, пытаясь найти в её глазах те образы, которые он не забыл. Девочка жадно хватала воздух.

— Мой муж убьёт тебя голыми руками, когда придет искать меня, — прошептала она.

По какой-то причине именно этот ответ Константин и хотел услышать. Он невольно улыбнулся, помогая ей сесть и приглаживая её золотистые волосы.

— Очень в этом сомневаюсь, Эйлиш, дорогая, — затем он указал на француженку, которая наблюдала за этой странной сценой широко раскрытыми глазами. — Бриджит, тебе лучше отвести её обратно в покои. Она только что пережила довольно тяжелое испытание.

— Милорд, — прошептала она, когда ребёнок споткнулся и вцепился в её руку, словно в спасательный круг. — Вы… уверены, что это правильно?

— Графиня де Турнель пытается преподать мне мораль? Вот это сюрприз. Я и представить себе не мог, что ты так любишь детей.

— Я имею в виду… посмотрите на неё, она еле стоит на ногах! Боже милостивый, она же всего лишь ребёнок. Наркотики и то, что вы только что с ней сделали, могли повредить её мозг…

Услышав это, Константин поднял на неё взгляд, заставивший её замолчать, затем встал. По ту сторону решётки священник читал заупокойную молитву.

— Не припомню, чтобы в твои обязанности входило высказывать своё мнение по вопросам, которые тебя не касаются.

— Мне очень жаль, милорд, — пробормотала она. — Но… вы дали мне понять, что отныне я могу быть вашей правой рукой, поэтому я и предположила…

— Что ты в итоге займешь место Доры рядом со мной? — заключил за неё Константин, и Бриджит де Турнель снова замолчала. — Если ты не заметила, это место отныне займёт Хлоя. Считай, тебе повезло, что с тобой не случилось то же самое, что и с Дорой, как только ты перестала быть мне полезной. Будь у тебя больше здравого смысла, ты бы не отказалась от вечного спасения в обмен на привилегии, которых я тебе никогда не обещал.

И, в последний раз погладив по голове плачущую Хлою, молодой человек повернулся к ним спиной, чтобы продолжить наблюдать за церемонией, и графиня поняла, что добавить ему больше нечего. В конце концов, смиренно подумала она, возвращаясь в спальню, не каждый день выпадает возможность присутствовать на собственных похоронах.

Острая боль в затылке была настолько сильной, что на мгновение ему показалось, будто он уснул на гвозде. Александру удалось медленно открыть глаза, подавляя стон. Он чувствовал себя так, словно его избили, хотя физический дискомфорт, который он испытывал, вскоре померк, когда воспоминание о случившемся вернулось. Драгомираски врывается в склеп Шварценбергов. Теодора лежит мертвой на руках у Лайнела, вся в крови…

Это окончательно прояснило его мысли. Оглядевшись, пытаясь приподняться на локте, он с удивлением обнаружил, что находится на открытом воздухе. На склоне, освещенном слабым сиянием Солнца, которое скоро должно было скрыться за горами. Вокруг раздавались крики и топот копыт, и профессор замер, осознав, что люди, проходившие мимо, казалось бы, не замечая его присутствия, были в тяжёлых доспехах и на лошадях, выглядевших измотанными.

«Неужели это снова со мной происходит? — подумал он, и его ужас нарастал, когда он смотрел на тела, лежащие в нескольких шагах от него, всё ещё сжимающие мечи. Он никогда раньше не видел раненых на войне, и его желудок сжался при виде их изможденных лиц и кровоточащих ран. — Что я вижу на этот раз? И что случилось с Лайнелом, Оливером и Кернсом, если я здесь один?»

Резкий запах разложения заставил его зажать нос. Не успел он опомниться, как его рука, которую он только что положил на землю, почти по запястье погрузилась в ил, похожий на болотистый берег реки. Александр вскочил на ноги, отбросив знамя, о которое чуть не споткнулся. В воде также лежали трупы, и это позволило ему догадаться, где он находится, как и воспоминание о том, что Теодора сказала им в особняке Турнель: «Турки разгромили их в болотистых местах близ Дуная…» Некоторые из солдат, упавших в реку, пытались подняться, но их доспехи были слишком тяжелыми; профессор понимал, что это лишь вопрос времени, когда они утонут. «Я больше не в Богемии, а в Венгрии. Вернее, в том, что было Венгрией до сегодняшнего дня, до того, как её захватил Сулейман Великолепный». С огромным трудом ему удалось оторвать взгляд от павших венгров, и, повернувшись к вершине холма, он заметил несколько человек, с трудом поднимающихся на ноги. Контровой свет не позволял различить их лица, но это были не турки; они тоже были залиты кровью и одеты так же, как погибшие солдаты.

— Салкай, — услышал он голос одного из них, пытаясь помочь стоявшему рядом с ним человеку подняться. — Пойдем, друг, это еще не конец. Пяст, возьми его за другую руку.

Услышав эти имена, Александр почувствовал, как сердце его забилось. «Неужели это они? Те три венгерских рыцаря, о которых нам рассказывал сэр Тристан?»

Несмотря на отсутствие доспехов, добраться до вершины склона стоило неимоверных усилий. Дунайская грязь, казалось, была готова заманить его в ловушку, и ноги почти по колено увязали в мутной, вонючей воде. Когда он наконец добрался до вершины, почти задыхаясь, увидел, что Баласси и Пяст сумели поднять своего друга на ноги. Все трое были примерно одного возраста с Александром, крепкие и сильные, хотя усталость едва позволяла им идти. Тогда Пяст сказал:

— Куда он мог деться? Наши противники не успели же его поймать?

— Если бы они это сделали, пушки бы обязательно возвестили об этом, — ответил Баласси, хотя выглядел таким же обеспокоенным, как и сам Пяст. — В последний раз, когда мы говорили, он подходил слишком близко к берегу, и я убедил его отступить, иначе его постигнет та же участь, что и его кузена-короля. Молю Бога, чтобы на этот раз он послушал меня…

— К несчастью для него, ему ещё многое предстоит доказать, — ответил Салкай, правый глаз которого был подбит ятаганом и кровоточил. — Нам лучше попытаться найти его раньше Сулеймана. Он не мог уйти далеко.

Затем они начали спускаться по другому склону холма, прячась за чахлыми стволами деревьев, росших на нём, так что турецкие солдаты не могли их различить. Александр следовал за ними на некотором расстоянии, но ему не пришлось долго ждать; через несколько минут Баласси поднял руку, давая знак друзьям остановиться, и приложил палец к губам, прежде чем присесть. Подойдя немного ближе, Александр узнал отражение помятых, окровавленных доспехов и белизну некогда заснеженных мехов, блестевших в более сухой низине, почти полностью покрытой кустарником. Затем ему показалось, что он увидел, как кто-то покачал головой, и белоснежное сияние этих волос навело его на мысль, что это Адоржан Драгомираски. Он не понимал, почему рыцари остановились, пока не услышал его голос, и тут понял, что он не один.