— Смысл такой же, как и в убийстве горстки невинных людей только ради того, чтобы заставить нас поверить в историю корабля-призрака, — заметил Лайнел, беря с подноса предложенный Хайтхани напиток. — Странно, что ты успел забыть на что способен этот мерзавец.

Высказавшись, он пригубил пунш, подошел к столу и поставил туда бокал. Бренди, который не успел выпить Александр, все еще оставался на столе и Лайнел тоже решил выпить. Теодора неодобрительно взглянула на него и произнесла:

— Он уже не тот, что раньше. Совершенно не похож на человека, которого я, как мне казалось, знала так же хорошо, как и саму себя. С каждым разом он становился все более жестоким и беспощадным, все менее… человечным. Я задумалась об этом четыре года назад, после Нового Орлеана, а события последних дней подтвердили все мои сомнения, — она устало откинулась на спинку кресла. — Он более чем способен организовать чье-либо убийство ради достижения своих целей.

— Но ведь до сих пор его интересы распространялись на коллекционирование паранормальных артефактов, — ответил Александр после непродолжительного молчания. — В Хлое нет ничего, что могло бы его заинтересовать, она ничем не отличается от любой другой девочки четырех…

Его голос угас словно свеча. Профессор повернулся к неподвижно сидевшему Оливеру и увидел в его глазах подтверждение своих опасений.

— Подожди, — проговорил он, медленно подходя к молодому человеку. — По-моему, я только что понял, что происходит. Похоже, есть еще кое-что, о чем ты нам еще не поведал, верно, Оливер?

— Если ты про мою теорию относительно похищения, то нет, — ответил друг.

— Нет, я говорю о Хлое. До сих пор ты ни разу не упоминал, но… с твоей дочерью происходит что-то странное? Нечто, подобное психометрии Эйлиш?

Вместо ответа, Оливер глубоко вздохнул. Не было необходимости отвечать: боль, которую он держал в себе долгие годы, говорила сама за себя.

— Думаю, ты прав: я вынужден все вам объяснить. Но, боюсь, услышанное вам не понравится.

—

[1] Сэмюэл Джонсон (англ. Samuel Johnson; 7 [18] сентября 1709 года — 13 декабря 1784 года) — английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, чьё имя, по оценке «Британники», стало в англоязычном мире синонимом второй половины XVIII века.

— Я знал об этом с того самого момента, когда впервые увидел ее глаза там, в спальне, которую мы с Эйлиш так никогда и не разделили. Мы тогда только что похоронили ее, я был совершенно разбит и заставил себя думать, что увиденное было лишь плодом моего воображения. Что на самом деле ничего странного с моей дочерью не происходит, что сходство с матерью объясняется наследственностью и ничто из объяснений князя Драгомираски в Новом Орлеане не имеет к ней отношения. Я знал, что вы сочтете меня ненормальным, поэтому никому из вас не сказал о моих подозрениях. Я позволил вам думать, что меня снедает лишь смерть жены, но, с прошествием времени, ситуация осложнилась. Пока Хлоя была младенцем, я относительно легко воспринимал возгласы окружающих «Как же она похожа на Эйлиш» или «Какое для тебя утешение, что дочь стала живым воплощением ушедшей супруги». Можно подумать, мне от этого могло стать легче. Но когда она немного подросла… — Оливер немного помолчал, глядя в окно невидящим взглядом на покрытые снегом готические склепы. — Как только Хлоя начала говорить, все ее слова лишь подтверждали мои сомнения. Меня она стала называть не «папа», а «Оливер». Мои мать и сестра посчитали это очаровательным, но я… я в это время смотрел ей прямо в глаза и видел, что обращается ко мне не девочка. Внутри нее просыпалась взрослая женщина, словно бабочка, постепенно покидающая кокон, дабы обрести новое тело, которое еще ей незнакомо, но при этом возвращающаяся в уже знакомый ей мир. Это ее «Оливер» не было зовом, желающего привлечь внимание ребенка. Это было приветствие узнающей меня женщины.

К его вящему удивлению, когда Оливер повернулся к своим друзьям, то осознал, что те смотрели на него вовсе не со скепсисом, а, скорее, с ошарашившей их растерянностью. Теодора сидела с приоткрытым от изумления ртом, и, судя по тому, как девушка побледнела, Оливер понял, что услышанное показалось ей очень даже знакомым.

— Тем не менее, я и тогда попытался себя убедить, что это невозможно. Разве мало дочерей, которые со временем вырастают в точную копию своей матери даже тогда, когда мать умирает, и у девочки не было возможности перенять ее манеры и привычки? — Молодой человек грустно покачал головой. — Я находил происходящему тысячу объяснений, любое из которых мне казалось менее страшным, чем реальность. А тем временем Хлоя повсюду следовала за мной на четвереньках, обнимала меня за ноги и мне лишь оставалось обратить, наконец, на нее внимание, потому что, несмотря на все мои страхи, я полюбил ее всей душой. Иногда, засыпая у меня на руках она вдруг смотрела на меня и говорила: «Я так скучала по тебе, пока ты был в Новом Орлеане», или могла лопотать что-то как любой младенец и вдруг стать серьезной и спросить: «Ты действительно перестал писать? Разве ты мне не обещал еще в Ирландии, что я навсегда останусь твоей музой?». Казалось, что я … схожу с ума. Более того, эти моменты, когда Хлоя становилась Эйлиш, заканчивались также быстро как начинались и она снова становилась самой собой, маленькой девочкой. Все мои попытки поговорить с Эйлиш не приносили никакого результата.

— Погоди минутку, — перебил его Александр, широко раскрыв глаза, — ты хочешь сказать, что твоя дочь не реинкарнация своей матери, а то, что в ней живут две личности?

— Две души, сменяющие друг друга так, что я никогда не могу знать на сто процентов с которой из них я разговариваю в тот или иной момент, пока она не начинает отвечать, — тихо подтвердил друг. — Абсурдность ситуации заключается в том, что после смерти Эйлиш я так хотел вновь поговорить с ней, а теперь, когда знаю где находится ее душа, очень хочу, чтобы она, наконец, обрела покой. Я любил ее больше, чем кого-либо в своей жизни, да и Хлою я полюбил задолго до ее рождения, потому что мы с Эйлиш были очень воодушевлены предстоящим родительством. Но иметь их теперь здесь обеих одновременно просто сводит с ума. И, словно этого мало, за последние несколько месяцев я понял, что наши с Эйлиш отношения — это не единственное, что помнит моя дочь.

— Ты хочешь сказать, что она хранит воспоминания о своей предыдущей жизни? До своего отъезда из Ирландии? — Удивился Август. Оливер кивнул.

— Пару месяцев назад, вернувшись из Шелдонского театра, куда меня заставила пойти Лили, я обнаружил дочь играющей на арфе Эйлиш в гостиной.

— Но это невозможно, — изумленно воскликнула Теодора. — Четырехлетняя девочка не может играть на таком сложном инструменте! Ее пальцы еще не готовы для этого!

— Да, конечно, некоторые ноты она, в силу возраста, сыграть не могла, но в то же время, играла она, словно полжизни провела за инструментом, я даже узнал произведение. Это была Caioneadh Airt Uн Laoghaire, ирландская поэма, для которой Эйлиш придумала аккомпанемент будучи еще подростком.

— Кажется, я помню эту пьесу, — удивился Лайнел. — Не та ли эта мелодия, которую ее мать просила сыграть для нас, когда пригласила в Маор Кладейш?

— Если вы ее знали, то, может, Хлоя услышала, как вы ее напеваете? — неуверенно предположила Теодора. — Не думайте, что я не принимаю всерьез ваши опасения, лорд Сильверстоун, но, очевидно, что смерть жены оказалась для вас сокрушительным ударом. Это не первый случай, когда безутешный вдовец пытается увидеть дух покойной жены в дочери.

— Было еще много чего, Теодора, очень много. Знаете, что она сказала мне вчера утром, когда мы пошли на кладбище к могиле ее матери? Что лучше бы мы принесли розовые цветы, а не белые, чтобы они не напоминали те, которые она положила на могилу своей матери, Рианнон, перед отъездом с острова? Как она могла знать о таких подробностях, если ее там не было?