— Именно это я и собиралась тебе предложить, — ответила Вероника, и без лишних слов девушки свернули с тропы и пошли по безмолвной, словно застывшей во времени обширной белой пустыне. Где-то вдалеке пара закутанных в шали и платки женщин торопились к своим хижинам, не обращая внимания на заброшенный монастырь.
У входа было нагромождено столько обломков, что Веронике пришлось подождать, пока более ловкая благодаря твидовым брюкам Эмбер влезет на вершину и подаст ей руку. «Надо было позаимствовать пару штанов у дядюшки», подумала девушка, пробираясь внутрь церкви. Здание представляло собой печальное зрелище: пожар уничтожил часть сводов и выкрасил в черный цвет уцелевшие. От стоявших вдоль стен каменных изваяний остались лишь пьедесталы.
— Какой ужас! — тихо произнесла Вероника. Она, как могла, отряхнула юбку и сделала пару шагов, поворачиваясь на каблуках. — Ни один реставратор не сможет это восстановить.
— Не сказала бы, что являюсь ярым почитателем церкви, но, должна признать, выглядит все очень печально. Посмотри, скольких плит не хватает, — Эмбер указала на одну из стен. — Думаю, немалое количество местных хижин построены с использованием растащенных стройматериалов.
Снег неделями проникал сквозь трещины в стенах, укрывая белизной центральную часть помещения. Вероника провела ногой по почти стертой табличке на одной из погребальных ниш. Лишь тогда она обратила внимание на сотни еле слышимых звуков внутри церкви: от звона капель подтаявшего снега до возни грачей, выстроивших гнезда среди остроконечных арок. Вдруг ее внимание привлекло какое-то движение и, повернувшись на шум, она увидела крысу, прошмыгнувшую по какой-то темной лестнице. «Должно быть, там находится склеп, — догадалась девушка. — Наверняка жители использовали гробницы в качестве фундамента. Интересно, что подумали бы усопшие, если бы им сказали обо всем этом при жизни?»
— Взгляни на эту роспись, — вернул ее к реальности голос подруги. Эмбер показывала пальцем на уцелевшие своды. — Солнце, Луна, звезды…
— Ангелы, — продолжила Вероника. И правда: несмотря на заполонившую все поверхности копоть, все еще можно было различить чьи-то лики, выглядывающие из-за золотистых пятен, изображавших когда-то небесные тела. — Знаешь, мне всегда нравилась средневековая живопись. Она такая возвышенная и совсем не похожа на современную…
— Если ты скажешь подобное твоим коллегам с Монмартра, они тут же бросят твои вещи в коробку и выдворят вон из студии. «Как ты собираешься присоединиться к революции в искусстве, если не можешь отказаться от этого балласта?»
Эмбер удалось так точно спародировать интонацию, что Вероника рассмеялась.
— Ты права, именно так они и скажут. Почему они так стараются убедить меня вступить в ряды кубистов, если знают, что меня совсем не интересует это направление?
— Может, у них верный глаз, — пожала плечами Эмбер. — Наверное, они заметили, что у тебя есть для этого стержень, хоть ты сама и не подозреваешь об этом.
Вероника покачала головой. Лицо ее приобрело мрачное, почти подавленное выражение.
— Какая ирония… Два года назад я уехала из Оксфорда, чтобы обрести себя среди французской богемы. Я верила, что на Монмартре, наконец, найду понимание, смогу быть самой собой… — она пнула камешек, который покатился к отвалившейся голове какой-то статуи. — Но дело в том, что со своими приятелями из Бато-Лавуар я чувствую себя точно также, как и в Англии, где друзья дяди Александра смотрели на меня с осуждением за то, что не такой должна быть добропорядочная мисс. Для Оксфорда я слишком несдержанна, а для Парижа недостаточно революционна, — девушка разочарованно вздохнула. — С ума сойти можно.
— А почему бы тебе не быть просто Вероникой Куиллс? — спросила Эмбер, что заставило девушку отвести взгляд от каменной кладки. — Почему ты считаешь себя обязанной что-то кому-то доказывать, чтобы чувствовать себя счастливой?
Удивительно, но она никогда об этом не задумывалась. Вероника открыла рот чтобы ответить, но не нашла что сказать. Может потому, что все люди через это прошли. А, может потому, что она никогда не была особенной, а лишь одной из многих.
— Не понимаю, зачем ты покупаешь кисти, — продолжила Эмбер. — Ты так экспрессивна, что лучшие работы рисуешь выражением своего лица каждый раз, когда говоришь. — Вероника улыбнулась, услышав такие слова. — Если хочешь знать мое мнение, то я бы сказала, что ты теряешь время. Великие художники никогда не нуждались в правилах, писаных для остальных, они создавали свои собственные.
— Я никогда не смотрела на вещи с такой стороны, — признала Вероника, ощутив вдруг воодушевление. — Но, думаю, ты попала в самую точку: может, решение как раз и заключается в том, чтобы сделать что-то по-настоящему свое, когда вернусь в Париж, и тогда все посчитают меня настоящим бунтарем.
— Ну, наконец enfant terrible[1], — Эмбер перелезла через еще одну груду обломков и подошла ближе. — Я могу помочь тебе, если хочешь.
— Я была бы тебе очень благодарна. Ты действительно потрясающая модель, хоть и не…
Голос ее затих, когда Эмбер, не отрывая взгляд от лица подруги показавшийся той странным взгляд, протянула ладонь и провела Веронике по щеке. Видя Эмбер так близко, Вероника снова подумала о том, какие красные у нее губы, и что если бы она все еще рисовала в Бато-Лавуаре, то пришлось бы смешать для них новый цвет.
— Что ты…? — начала она, но слова оказались поглощены ртом Эмбер.
Сказать, что Вероника была удивлена, все равно, что не сказать ничего. Она была так изумлена, что не среагировала даже тогда, когда Эмбер подошла еще ближе, запустила пальцы в ее непокорную шевелюру и стала целовать с большим нетерпением.
— Эмбер, — едва дыша проговорила Вероника, — Эмб… — и вновь слова заглушили губы со вкусом странной смеси меда и табака, которые, как осознала девушка, оказались более искусными, чем любые другие, когда-либо целовавшие ее. Даже сам Лайнел, являющийся экспертом в подобных делах, не обладал таким мастерством. — Погоди… подожди минутку, — удалось, наконец, вымолвить Веронике, отстранив немного Эмбер. — Это не…
— Что, недостаточно революционно? — закончила за нее Эмбер, улыбаясь, что удивило Веронику еще больше. — Надо же, а я-то думала, что открою тебе целый мир. Думаю, нам стоит вернуться в гостиницу и …
— Нет, я не это имела в виду, — поспешно возразила Вероника. — Когда я говорила о твоей помощи, то вовсе не думала о… Я вовсе не из таких женщин, я никогда не…
— Я так и поняла. Да я рассветы видала бледнее, чем румянец на твоих щеках.
Ошеломленная Вероника приложила к щекам ладони и отвернулась, Эмбер же рассмеялась. Сердце билось так, что едва не превратило ребра в лохмотья. «Это от стыда, — убеждала она себя. — От чего же еще?»
— Послушай, мне жаль, что я создала у тебя неверное впечатление о себе, но, по-моему, мы видим наши отношения в разном ключе, — произнесла девушка, тряхнув головой. — Не буду отрицать, что в последнее время я очень сблизилась с тобой, но я всегда считала тебя чем-то вроде… родственной души, единомышленника…
— Именно так и я тебя вижу, — с еще большей непринужденностью ответила Эмбер. — Что ничуть не помешало мне провести последние дни умирая от желания сделать то, что я сделала.
— Но с чего ты вообще взяла, что я могу быть заинтересована в…? Я имею в виду, что такие вещи, наверное, заметны? Почему ты решила, что мне захочется чего-то такого?
— Именно потому, что ты сама мне недавно сказала: я способна читать твои мысли.
Шокированная еще больше Вероника даже не успела ничего сказать: до них вдруг донесся глухой шум приближающихся к церкви шагов. В любых других обстоятельствах подобный звук показался бы безобидным, но сейчас у нее буквально кровь застыла в жилах. Девушка увидела, что Эмбер тоже напряглась, но ограничилась лишь тем, что поднесла палец к сомкнутым губам, призывая к молчанию, и жестом поманила Веронику следовать за ней.
