— Он занимался всем этим с определенной целью, со злым умыслом. Теперь-то мы это точно знаем.

— А Ольга свои цели преследовала. Ей хотелось быть интересной людям, понимаешь? Чтобы вот позвонить подруге и сказать: «Ой, что скажу, что скажу», а у той дух захватывало от любопытства. Нормальному человеку недостаточно сидеть дома и варить борщи мужу! Хочется пользу приносить. А какую еще пользу она принесет в таких условиях? Вот и думай.

— Ты предлагаешь отправить ее работать? — нахмурился Рекасов. — Но у нее помимо борщей полно дел. Павлика надо в хор водить? Надо. Уроки с ним делать? Тоже надо. Мы же хотим человека из него вырастить.

— Да я понимаю, но человеку всегда хочется новизны и чего-нибудь неординарного, искрометного. А тем более если это такая темпераментная женщина, как Ольга. Я вот лично устала дома сидеть, хотя не работаю всего несколько месяцев.

Ритка, находившись по территории, подошла к нам и вопросительно взглянула снизу вверх на Рекасова.

— Ты уже все здесь осмотрела? — спросила я ее.

— Да, я теперь собираюсь через ту арку пройти, посмотреть, что там.

— Так сходите с папой.

— А он на лавочке сидит, с каким-то дяденькой разговаривает.

Я поискала глазами лавочку, на которую показывала девчонка. Вадим сидел рядом с каким-то пожилым человеком и слушал, слегка наклонив голову, что тот ему рассказывал.

Не сговариваясь, мы втроем прошли сквозь арку и увидели фасад красивого старинного здания, почти весь испещренный следами от попадания снарядов. Большие окна с деревянными рамами поблескивали под солнечными лучами, сквозь зелень ветвей деревьев, покачивающихся у исторического строения.

Людей в этот час было немного, все они молча бродили по территории крепости. Стояла безмятежная тишина. И трудно было поверить, что когда-то именно здесь, на этой земле, шли ожесточенные бои, гремели взрывы, свистели снаряды, громыхали выстрелы.

Наверное, поколения с конца сороковых годов и таких, как Альбина, застало самые спокойные годы в истории. На их долю хотя бы не выпало войн. Прекрасная юность в семидесятые-восьмидесятые, стабильная обеспеченность работой и жильем. Возможность любить, создавать счастливые семьи. Несгибаемая вера в светлое будущее.

Да и то не обошлось без этой напасти. Вон, война в Афганистане идет, у кого-то дети погибают. И когда уже политики всех стран научатся договариваться друг с другом? Ведь это лучше, чем воевать.

— Что, поедем? — увидев нас, Вадим поднялся с лавочки.

— Да, пора уже, — ответила я.

— Отец, тебя подвезти куда? — повернулся он к своему собеседнику. — Я на машине.

— Спасибо, сынок, — ответил тот, — я пока тут посижу. Потом домой пойду.

— Ну, бывай, Степаныч, здоровья тебе.

Они попрощались за руку.

— Представляете, — горячился Вадим по пути к машине, — познакомился с живым защитником Брестской крепости!

— Неужели остались выжившие? — удивилась я.

— Еще бы, конечно, остались. Многие в плен попали, а домой как вернулись, так им сразу огромные срока впаяли, как предателям Родины, — ответил Вадим.

— Да ты что?

— Да, мне сейчас Степаныч рассказывал. Книгу о Брестской крепости написали, а их упомянули, как погибших. Ну и кто-то в издательство про эту ошибку написал. Мол, не погибли они, а в лагерях парятся. Дошло до верхов, тогда только и распорядились их освободить.

Я тяжело вздохнула и покачала головой. Какой только несправедливости нет на земле! И как же хорошо, что мы живем в более гуманное время!

— А как это — освободили освободителей? — невпопад спросила Ритка. — Разве так бывает?

— Времена тогда были суровые, — вклинился в разговор Рекасов, — и к людям строго относились. Зато люди были знаешь какие мощные Что угодно выносили.

А уже следующим вечером наша группа собралась на перроне возле поезда, готового отправиться по маршруту «Брест-Москва».

Только теперь не Клавдия, а я здесь задавала тон и всем распоряжалась. Сверялась со списками, предъявляла документы проводникам, сообщала, кому в какое купе проходить. С собой у меня были стопки бумаг, которые я собиралась продолжать обрабатывать в поездке.

Воодушевление переполняло меня. Ведь в самый ближайший день после приезда в Москву я наконец-то выхожу на работу! Понятно, что не по специальности, но этот вопрос я постараюсь решить. Может, в институте примут справку и с такого места работы. А может, попробую перевестись на другую, более подходящую специальность — этим я займусь позже, ближе к сессии.

И, конечно же, я воспользуюсь всеми преимуществами своей новой должности. Я обязательно уговорю Федора Дмитриевича принять на себя звание нового генсека. Разумеется, как только такая возможность представится. Кто знает, может, и удастся повлиять, — хоть как-то, хоть в меру своих сил, — на дальнейшие события.

Я слегка кивнула появившейся Ольге и дала ей возможность быстрее проскользнуть внутрь вагона. Не стала приставать с разговорами. У бедняги еще не сошел отек и синяки с лица. Она приехала в черных очках и широкополой панамке. Рекасов с чемоданами молча прошел вслед за ней. Да уж, съездили люди на отдых, называется!

— Может, тоже пойдем в купе? — подошел ко мне Дима.

— Да, вы с Ритой идите, а я — только когда все зайдут, — важно ответила я.

И вот, когда до отправления оставалось каких-нибудь пять минут, к нашему вагону подбежал запыхавшийся Игнатенко — тот самый сотрудник КГБ, с которым мы беседовали в маленьком кабинетике резиденции. С первого же взгляда на его перекошенное лицо мне стало ясно — хороших вестей не жди.

— Где Устиновский? — крикнул он мне на ходу.

— Пойдемте, отведу вас в его купе, — ответила я, устремляясь за ним.

— Товарищи пассажиры, мы уже отправляемся! — запротестовали проводники, загораживая вход в вагон. — Даже провожающие уже вышли!

— Мы на одну минуту, — заверил их Игнатенко, показав свое удостоверение.

Я постучала в купе Устиновского, и тот моментально открыл. Вместе с сотрудником КГБ мы вошли внутрь. Я плотно задвинула дверь.

— Зверяко и его супруга мертвы, — сообщил Игнатенко в ответ на вопросительный взгляд Федора Дмитриевича.

— Допросить успели?

— Да, один раз допросили, но они ничего не рассказали, не назвали ничьих фамилий. Собирались снова допросить, а тут такое! В общем, никаких ниточек. Кто их курировал, кто куда направлял — осталось неизвестным. Все, что есть — это тот «дипломат», карты да вот ее показания, — он манул рукой в мою сторону.

Устиновский в бешенстве отвернулся к окошку и обхватил голову руками. Честно говоря, впервые видела его в таком состоянии.

Игнатенко попятился и побежал к выходу из вагона.

Поезд тронулся вовремя.

Я с минуту постояла в тамбуре, наблюдая, как одна из проводниц начала свои дорожные хлопоты. Потом медленно пошла к своему купе. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, что говорится. Удалось повлиять на ход истории, да-да. И что-то изменить, конечно же. И вообще…

Не было никаких сомнений в том, что те самые мощные темные силы, с которыми сотрудничал Зверяко, его и прикончили. И нетрудно себе представить, на что эти силы способны. Именно они поставят Мишку-пакета на должность генсека, и спрашивать никого не станут. А если он их не устроит, то кого-нибудь другого подходящего.

Белорусское КГБ, надо полагать, после такого провала ждут немыслимые проверки, многие полетят со своих должностей. Недаром же на Игнатенко страшно было взглянуть.

Вот только что это изменит? Машерова с дороги убрали, как пылинку. Устиновского пытались отравить и, вполне возможно, еще не раз попытаются. И это только то, о чем мне известно. А сколько еще всяких подрывных мероприятий они проводят? Каждый день, каждую минуту, на всех парах подгоняя наше великое государство к развалу.

В отчаянии я подумала, что надо все же попросить Диму, чтобы срочно переводился куда-нибудь. Хоть в Германию, хоть на Дальний Восток — неважно. И Вадим с Тонькой тоже пускай уезжают подобру-поздорову в родные пенаты. Надоело все! И никакие показания я больше давать не буду! Иначе что мне потом — переживать, что они меня найдут и что-нибудь подстроят? Трястись за свою жизнь? Вон Ольга ничего никому не рассказала и правильно сделала! А в том, что ее так избили, я и виновата. Должна была тоже промолчать скромно.