— Ты очень умна для своего же блага, моя лисичка, — прошептал он, и в его голосе снова появились те нотки, что сводили с ума — смесь нежности, угрозы и горькой иронии. — Слишком умна.

Он выпрямился, посмотрел на меня в последний раз — долгим, испепеляющим взглядом, в котором смешались всё: предупреждение, боль, запретное влечение и прощальная благодарность. Затем он повернулся и бесшумно скользнул к балкону. Створка открылась и закрылась, не издав ни звука.

Я сидела на кровати, сжимая в ладони лоскут грубой ткани и холодный металл жетона. На губах горел солёный вкус крови.

Опустив взгляд, я осмотрела два предмета, что он оставил мне. В ладони лежали не просто вещи. Это были ключи. Или, возможно, детали механизма бомбы.

Первый — шеврон. Грубая ткань, чёрная, с вышитой эмблемой: стилизованный череп, лишённый всякой пиратской романтики. Чистый, безэмоциональный символ смерти. И под ним — лаконичная, зловещая надпись: SPECTER CORPS. То самое название, что сотни раз всплывало в моих поисках. Он не просто подтвердил его. Он вручил мне его логотип. Физическое доказательство, которое уже не списать на паранойю.

Второе — металлический жетон на цепочке. Холодный, тяжёлый, прошедший через огонь и пот. На одной стороне выгравировано: КЕРТИС Р. На другой — ХИЩНИК 0-2.

Хищник 0-2.

Я сжала их в руке. Металл жетона впился в кожу, ткань шеврона смялась в кулаке. Это не просто сувениры на память о безумной ночи. Это был намек. Вопросительный знак, выжженный у меня на ладони. Смогу ли я жить с этим? Смогу ли принять?

Потому что теперь сомнений не оставалось.

Кертис Ричардсон — убийца.

ГЛАВА 35. УЗНИЦА

Коул

"Любовь начинается не с цветов. Она начинается с первой правильно причинённой боли. Той, после которой они сами тянутся за утешением к тому, кто её причинил."

— Марк М.

День, когда тревога должна была зареветь.

— Чёрт возьми, ты как всегда на высоте! — старик Арден восхищённо рассматривал папку с документами и новости от прессы. Чистая работа.

Я спокойно улыбался, пока старик размышлял о новых «заслугах» и блестящих наградах.

— Как тебе это удалось? Мы же… ты буквально сжёг весь лагерь этих аборигенов!

Он произнёс это с восторгом, без тени сомнения. Для него это был очередной успешно закрытый грязный контракт. Он не видел пепел на моих сапогах тогда. Не слышал того тихого, едва уловимого треска, который издаёт человеческая кожа.

— Магия пиара, Джон, — сказал я, отхлёбывая виски. Кабинет генерала пахло дорогой кожей, порохом и страхом. Последнее — моим любимым ароматом. — Местные СМИ получили историю о банде наркоторговцев, устроившей резню в соседней деревне. Благородные международные силы помогли властям навести порядок. Вы — лицо этой помощи. Всё цивилизованно. Героично.

Он кивал, его глаза блестели от предвкушения новых звёзд на погоны. Слабость. Такую яркую, такую вкусную.

— А свидетели? — спросил он, уже почти не сомневаясь в ответе.

— Какие свидетели, Джон? — я поставил бокал. Звук был тихим, но в напряжённой тишине кабинета он прозвучал как выстрел. — Были бандиты. Теперь их нет. Была проблема. Теперь она решена. Ты доволен?

— Более чем! — он хлопнул ладонью по столу. — Коул, ты гений!

— Я прагматик, — поправил я его мягко. — И ценю долгосрочные партнёрства. Как, например, наше.

Тут его восторг немного поутих. Он почуял ловушку. Старый лис.

— В смысле? — В том смысле, что я только что стёр с лица земли полтораста человек, чтобы твоё имя сияло в сводках чистым, как снег. — Я откинулся в кресле, изучая его. — Это создаёт определённую… взаимную ответственность. Ты становишься частью моего успеха. Я становлюсь хранителем твоей безупречности. Понимаешь?

Он понял. Щёки его побледнели. Восторг сменился холодной, липкой прозорливостью.

— К чему ты клонишь, Мерсер?

— О, дружище... ничего такого. Да я тут... жениться планировал.

Он замер, бокал в его руке завис на полпути ко рту. Лицо было маской полного, глухого непонимания, будто я только что заговорил на клингонском. Секунду он молчал, переваривая эту немыслимую нестыковку: массовое убийство, политические махинации и вдруг — свадьба.

— Мерсер, извини, — голос его стал осторожным, почти врачебным, каким говорят с внезапно тронувшимися умом. — Но я по женщинам не консультирую. Или… — он поставил бокал, и в его глазах мелькнула первая, крошечная искра догадки, смешанной с отвращением. — К чему, блять, ты клонишь?

Я улыбнулся. Шире. Давая этой искре разгореться в нём в полный, леденящий ужас.

— Да ни к чему страшному, Джон. Просто подумал — раз уж мы такие партнёры, делиться надо не только проблемами, но и радостями. А у меня радость. Нашёл, наконец, ту самую. Такую… подходящую. Наследницу достойного рода, так сказать.

— Коул… — его голос был хриплым, лишённым всякой прежней панибратской сердечности. — Мы же говорили о контрактах. О политике. Это… это совсем другая история.

— В том-то и дело, Джон, — я встал, подошёл к его книжному шкафу, бегло пробежался пальцами по корешкам томов по военной стратегии. — Вся жизнь — одна большая история. И все сюжеты в ней… связаны. Вот, к примеру, сюжет о верном партнёре, который помогает тебе сохранить лицо. И сюжет о… будущем твоей младшей дочери. Разве они не должны пересечься? Чтобы всё было гармонично. Чисто.

Я обернулся к нему. Он сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, костяшки побелели. Похоже, догадка уже не была догадкой. Она была уверенностью. И эта уверенность его душила.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах — не ярость. Это была глухая, отцовская боль, натянутая струной над бездной страха.

— Коул, — он произнес мое имя тихо, почти с мольбой. — Я тебя безмерно уважаю. Как солдата. Как оперативника. Ты для меня всегда был… почти как сын. — Он проглотил комок в горле, его пальцы сжали дерево еще сильнее. — Но это уже слишком. Кейт… Кейт — чувствительный ребенок. Она особенная. Ей нужна тишина, покой… а не… не наш мир. Она университета еще не окончила. Я не могу… я не хочу, чтобы она связывала свою жизнь с военным. Особенно с тем, кто старше ее на двадцать чертовых лет! Нет. Мой ответ — нет.

Он выпалил это на одном дыхании, как заклинание, как последний рубеж обороны. И в этом «нет» было всё его отцовство — уродливое, запоздалое, трусливое, но настоящее. Он пытался защитить дочь. Не как генерал. Как отец. Жалко. Смешно. Безнадежно.

Я медленно кивнул, словно принимая его доводы к сведению. Сделал шаг обратно к столу, оперся ладонями о столешницу, навис над ним.

— Я понимаю твои опасения, Джон. Искренне. — Мой голос был мягким, сочувствующим. — Ты думаешь о её будущем. О тихой жизни. О безопасности. — Я наклонился еще ниже, пока наши лица не оказались в сантиметрах друг от друга. — А я думаю о её настоящем. О той тревоге, что грызёт её изнутри каждый день. О тех таблетках, которые ты с матерью заставлял её глотать, лишь бы не видеть проблему. О том, как она прячется от мира в своей комнате. Ты называешь это «особенностью». Я называю это медленной смертью. И я — единственный, кто может это остановить.