Мы стояли у перекрёстка, и между нами снова вырастала эта невидимая стена — между моим миром, где можно притвориться больной, чтобы не идти на скучную вечеринку, и её, где каждое движение — часть чьего-то сценария.

— Ладно, — вздохнула я, сдаваясь. — Но если что... если станет совсем невмоготу, сбегай к Мие. Хоть в полночь. Дверь открыта. Мы тебе и пижаму найдём, и спальное место.

Она снова улыбнулась — на этот раз по-настоящему, и в её глазах блеснула та самая искорка, что я видела во время пробежки.

— Спасибо. Правда. — Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание добавила: — Может, в следующий раз повезёт.

Я смотрела, как она уходит, и в голове крутилась одна мысль: «Роль... Правильное платье... Вовремя исчезнуть...». Звучало это как-то слишком уж по-казённому. Как будто она не дочь, а статист в чьём-то спектакле.

Внутри меня поселилась тревога.

ГЛАВА 9. СЛЕПОЕ ПЯТНО

Глава 9. Слепое пятно

Кертис

День назад.

«Самые опасные люди — не те, кто кричит о своей силе. А те, кто молча надевает маску, чтобы защитить того, кто даже не знает его имени.»

— Джессика Майер

Виски был омерзительным. Дешёвая, жгучая бурда, что прожигала горло и оставляла на языке привкус жжёной пластмассы и тоски. Двух глотков хватило, чтобы понять — это не напиток, а наказание.

Бар погрузился в свою естественную среду — густой полумрак, призванный скрыть изъяны и придать мнимую таинственность уставшим лицам. Воздух был тяжёлым и липким, пропахшим перегаром, дешёвым парфюмом и человеческим потом. Грохочущий индастриал бил в набат, но не мог заглушить сборище голосов — визгливый, истеричный смех, пьяные споры, притворно-соблазнительные возгласы.

Каждый здесь играл свою роль, отчаянно пытаясь найти забвение, лёгкую добычу или хотя бы иллюзию мимолётной связи. А я сидел среди этого карнавала фальши, чувствуя, как моё собственное отражение в тёмном стекле бокала сливается с общим фоном упадка.

Коул восседал напротив, развалившись в кресле с видом полновластного хозяина. В этом аду из притворства он чувствовал себя как рыба в воде. Точнее, как волк, забредший на незапертую ферму, где стадо без пастуха блеяло, само подставляя шею под острый зуб.

Он не умолкал ни на секунду. Его речь лилась плавно и бархатисто, а на губах играла самая что ни на есть искренняя, обаятельная улыбка. Слушая его, можно было подумать, что он делится забавными историями с охоты или обсуждает планы на выходные.

Если бы не содержание.

— ...а тот, в красной бандане, — он кивнул в сторону невидимого мне человека из вчерашней зачистки, — так смешно упирался. Будто его крики что-то изменят.

Он сделал глоток своей отравы, и его глаза сияли чистым, незамутнённым удовольствием. Ни тени сомнения. Ни искры раскаяния. Лишь лёгкая, почти отеческая снисходительность к тем, кого он называл «некондицией».

— Понимаешь, Керт, в этом их главная ошибка, — продолжил он, отставляя бокал. — Они верят, что их страх, их мольбы имеют значение. Как будто Вселенная взвешивает чьи-то слёзы на незримых весах. Но Вселенная глуха. А я... — он улыбнулся ещё шире, и в его голубых глазах вспыхнул ледяной огонёк, — ...я просто исполняю её волю. Отсекаю слабое. Очищаю мир от тех, кто не заслужил в нём места.

Он говорил об убийствах, о стёртых с лица земли жизнях, с таким же лёгким сердцем, с каким кто-то другой обсуждает смену сезонов. И самое ужасное было не в его словах, а в той абсолютной, непоколебимой уверенности, что излучало всё его существо. Он не был монстром, прячущимся в тени. Он был пророком, возведшим свое безумие в ранг естественного закона. И в этом оголённом, лишённом всякой морали мире бара он был не палачом, а жрецом.

Я лишь кивал, вставляя односложные «угу» и «ага» в паузы его безумной проповеди. Разговор явно катился под откос, и я не хотел быть его пассажиром. Отодвинул от себя стакан — даже моего выносливого организма не хватило, чтобы принять эту отраву. Трезвость была моим последним бастионом, единственным щитом между мной и тем, что сидело напротив.

Коул же пил. Пил много, залпом, с каким-то яростным, почти ритуальным усердием. Он морщился после каждого глотка, словно глотал не виски, а жидкий огонь, но тут же снова подносил стакан к губам. Это был не способ расслабиться. Это было разжигание.

И чем больше градус копился в его крови, тем явственнее проступало скрытое. Тот самый монстр, что обычно дремал под маской харизмы и контроля, начинал шевелиться, потягиваться и требовать своей доли. Его смех становился громче и резче, взгляд — острее и беспокойнее. Он облизывал губы, и в его глазах загорался тот самый хищный, знакомый до тошноты блеск.

Монстр просыпался. А проснувшись, он требовал одного — игры. Новых масок для своей коллекции. Свежей глины для лепки. Ещё одной души, которую можно было бы размять в пальцах, как комок влажной земли, чтобы вылепить из неё своё очередное уродливое подобие семьи.

Его шрам на щеке дёрнулся, застыв в кривой, недовольной гримасе. Он водил по залу тяжёлым, стеклянным взглядом, и я чувствовал странное, уродливое облегчение. Он смотрел на них не как охотник, а как коллекционер, раздражённо отбрасывающий бракованные экспонаты. Ни одна из этих девушек — нет, даже мысленно он бы не назвал их женщинами — не цепляла его внимания хоть на секунду.

Он фыркнул, и этот звук был полон такого леденящего презрения, что казалось, воздух вокруг нас покрылся инеем.

— Боже правый, ты только посмотри на это, — его голос был низким, ядовитым шёпотом, предназначенным только для меня. — Омерзительное зрелище. Ни одной... достойной. Ни искры, ни силы, ни чистоты. Одно сплошное розовое месиво, пустые куклы с намалёванными лицами. Ебаные пустышки.

Он откинулся на спинку стула, и его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели. В его пьяном взгляде читалось не просто отвращение, а глубокая, почти метафизическая обида на весь мир, который не мог предложить ему тот идеальный, вымышленный образ, что он выстрадал в своём больном сознании.

Он бросил на меня взгляд, и его лицо, секунду назад искажённое омерзением, мгновенно расплылось в добродушной, почти братской улыбке.

— Тебе же тоже не нравится, братан? — его голос снова стал тёплым и бархатным, будто мы просто обсуждали погоду.

Я отрицательно помотал головой, стараясь, чтобы в моём взгляде читалось то же снисходительное презрение. Я играл роль его отражения, второго хищника, с высоты своего опыта оценивающего скудность окружающего стада. Но если честно, все эти лица были для меня просто размытым пятном. Я не видел ни «пустышек», ни «шлюх». Я видел людей. Уставших, одиноких, ищущих хоть каплю тепла в этом ледяном мире.

Коул что-то ещё пробубнил себе под нос — пьяную, бессвязную тираду о «чистоте крови» и «гнилой морали». Потом, с трудом подчиняясь законам гравитации, он поднялся со стула, тяжело оперся на стол и похлопал меня по плечу. Удар был таким же увесистым и бесцеремонным, как и всё, что он делал.

— Ничего, братан, — выдохнул он мне в лицо перегаром и дешёвым виски. — Твоё одиночество тоже временно. Обещаю, найду и тебе твою малышку. Самую... послушную.

Он сказал это с таким видом, будто вручал мне ключи от рая. С искренним восторгом в глазах, помутневших от хмеля, но всё ещё пронзительных. В его извращённой системе координат это было высшим проявлением братской заботы.

Потом он развернулся и, слегка пошатываясь, направился к барной стойке, растворяясь в гуще тел и звуков.

И только тогда я позволил себе выдохнуть. Глубоко, с той самой болью, что сидела в рёбрах с тех пор, как я переступил порог своей пустой, нелепо большой квартиры.

Одиночество.

Коул считал его болезнью, которую нужно лечить, подбирая «материал» по своим лекалам. А для меня оно было проклятием, к которому я прикипел. Я ненавидел его. Ненавидел эхо в своих просторных комнатах, это молчание, которое гудело в ушах громче любого боя.