На том конце провода наступила короткая пауза. Я слышала его ровное дыхание и далёкий, уже почти привычный, фоновый гул какого-то движения.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе я уловила странное удовлетворение. Как будто услышал именно то, что хотел. — Значит, генерал выбрал сторону. Это важно.

— Слушай внимательно, — его голос стал мягче, но не потерял своей стальной чёткости. — Пока я дышу, никто тебя больше не тронет. Сейчас отец тебя отвезет в универ, а вечером... вечером я заберу тебя сам.

«Заберу тебя сам».

Эти слова вызвали внутри вихрь — панический восторг и леденящий ужас. Он говорил о том, чтобы вырвать меня из этого дома навсегда. И часть меня отчаянно, до боли, этого хотела.

— Но родители...

Он не дал мне договорить. Его голос в трубке стал ещё тише, но от этого — ещё пронзительнее, будто он прижал губы прямо к микрофону.

— Ты доверяешь мне, Кейт?

Пауза. Сердце замерло.

— Ты же ведь... моя малышка?

Два вопроса. Пронзительных, как иглы. В первом — прямой вызов. Проверка лояльности. Во втором... во втором было что-то такое, от чего в груди всё сжалось в тугой, болезненный, сладкий узел.

— Да... — голос сорвался, я сглотнула и повторила твёрже, яснее, отдавая ему то, чего он требовал. — Да, Коул. Я твоя. Я доверяю тебе...

— Тогда всё остальное — моя забота, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та непоколебимая уверенность, что превращала любую реальность в ту, которую он выбирал. — Иди. Сделай вид, что сегодня — обычный день. А вечером... вечером начнётся твоя настоящая жизнь. Я приеду.

***

Дорога до кампуса была теперь лёгкой, почти невесомой. Я смотрела в окно на мелькающие огни и дома, и внутри не было привычного сжатия, страха перед предстоящим днём.

Потому что теперь я знала.

Теперь у меня есть тот, кто меня любит. По-настоящему. Не как «проблемную дочь», не как «диагноз», не как «обязательство». А просто как меня. И эта мысль горела во мне тёплым, ярким пламенем, согревая даже сквозь холод утра и след от материнской ладони на щеке.

Я прикрыла глаза, позволив улыбке снова тронуть губы. Мы заканчивали главу. Мою главу. И писали книгу — книгу моей новой, настоящей жизни. А он… он был её автором. И её главным героем.

И я больше не боялась.

Я ждала. Вечера.

Его.

Начала.

ГЛАВА 29. ФИЗИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ

Джессика

«Тело помнит то, что разум пытается похоронить. И его воспоминания — это не картинки, а шрамы, которые болят при приближении бури.»

— Кертис Ричардсон

— Мама была утром в деканате, сказала, что ей теперь нужно опять искать нового психолога в наш универ. Эх, жаль, мистер Ричардсон был красавчиком.

Голос Софи, ленивый и чуть сонный, пробился сквозь свинцовую пелену в моей голове. Он застрял где-то в сознании, повис на пару секунд, прежде чем смысл слов долетел до мозга и разрядился ледяным разрядом.

Уволился.

— Ты шутишь, да? — мой голос прозвучал сипло, сдавленно. — Скажи, что это просто неудачная шутка.

Я уставилась на неё, выискивая в её глазах огонёк розыгрыша. Но Софи лишь равнодушно покачала головой, не отрывая взгляда от своих пальцев.

— Не-а. Ректор вот только утром сказал. Заявление вчера подал, вещички забрал и смылся. Ни объяснений, ни ничего. Странный тип, в общем.

Странный тип. Смылся.

Слово ударило по солнечному сплетению.

Мия, без привычной издевки, погладила меня по спине.

— Джес… не переживай так, ладно? Взрослых, горячих мужиков ещё навалом…

Её прикосновение обожгло, как раскалённым железом. Я рванулась с места, откинув её руку так резко, что она ахнула.

— Отстань.

Я вышла в коридор, и дверь аудитории захлопнулась за моей спиной с глухим щелчком, отрезая удивлённый вздох Софи и недоумение Мии. В ушах стоял гул. В горле — ком.

Утро я встретила в его служебной квартире.

Я проснулась одна. В холодной, чужой постели, от которой пахло только мной — пьяной, пропахшей дымом и стыдом. От него — лишь вмятина на подушке и призрак тепла, уже успевший остыть.

И ещё меня встретила смс. Одно-единственное сообщение на заблокированном экране.

Неизвестный номер: Захлопни дверь. И забудь.

Забыть? Нет, мистер Ричардсон. Вы меня спасли, вытащили из той липкой трясины, куда я проваливаюсь каждый раз, когда в меня попадает что-то сильнее вина. Вы думаете, я ничего не помню? О, как же вы ошибаетесь.

Я все чувствую кожей, каждым нервом. Я помню тяжесть ваших рук, сдерживающих мою дрожь, и твердость вашей груди, в которую я уткнулась лицом, словно это был единственный остров в бушующем море моего страха. Я помню ваш голос — не тот бархатный, профессиональный, что звучит в кабинете, а другой, низкий и не терпящий возражений, который прорезал туман паники и говорил: «Тише. Всё кончилось. Я здесь.»

Когда в меня попадает что-то химическое, будь то алкоголь или что похуже, моё прошлое оживает и вылезает наружу в виде кошмаров. Марк. Его имя до сих пор заставляет меня вздрагивать, будто я чувствую его дыхание на затылке. Фу. Но вчера… вчера между мной и этим призраком встали вы. Вы были щитом из плоти и стали, и ваше присутствие оказалось сильнее любых фантомов.

Стыдно ли мне, что вы видели меня такой — разобранной, пьяной, слабой, утопающей в собственных слезах и старых демонах? Нет. Ни капли. Потому что вы — мой мужчина. А моему мужчину дозволено видеть меня любой.

Это слово обожгло что-то глубоко внутри, оставив после себя странное, тёплое, неоспоримое чувство собственности. Да, он назвал меня так. Значит, я его. И он, каким-то чудовищным, извращённым образом, теперь — мой.

И никуда вы не уйдете от меня.

Но как? Где искать?

И главное, зачем он это сделал? Из-за меня? Может, испугался скандала? Мол, он взрослый мужчина, университетский психолог, связался со студенткой…

Черт, даже так это горячо звучит.

На звонки он, естественно, не отвечал, смс не доставлялись.

«Кейт», — прошипела я сама себе. Она больше всех знакома с ним. Я посмотрела расписание её курса и спустилась на этаж ниже.

— Ты по любому знаешь, где Кертис. Ты слышала, что он уволился?!

Она медленно подняла на меня глаза, и в них не было привычной тревожности. Не было ни испуга, ни удивления. Было лишь… пугающее спокойствие. Глаза-озёра, в которые бросили камень, а они даже не дрогнули.

— Привет… Нет… — она пожала плечами. Просто и холодно.

Он… настолько ей безразличен? Ведь она ходила к нему неделями, доверяла, искала в нём спасение. А теперь он исчез — и ей всё равно?

Я немного впала в ступор. Моя ярость, моя уверенность, что она что-то знает, наткнулась на эту ледяную стену равнодушия и рассыпалась. Я ждала слёз, истерики, вопросов. Получила пустоту.

— Как «нет»? — голос мой стал тоньше, почти детским. — Он же твой психолог! Он просто взял и… испарился! Тебя это не волнует?!

Кейт вздохнула, будто устав от капризного ребёнка. Она поправила ремень рюкзака на плече.

— Люди уезжают, Джесс. У них бывают дела. Может, ему надоело. Может, он нашёл работу получше.

Ярость и ревность схлынули так же внезапно, как и накатили, оставив после себя лишь горький осадок и ледяное недоумение. Если бы в ней была хоть капля чувств к нему — хоть капля той боли, что разрывала меня изнутри — я бы, наверное, начала с ней драться прямо здесь, в коридоре, под одобрительные взгляды первокурсников. Но она была пуста. Как выпотрошенная кукла.