«Что-то значит...» — эти слова, такие простые и тёплые, опустились в самое нутро, как тяжёлый, но желанный якорь. В них не было оценок, диагнозов или обязательств. Только факт. Факт, от которого стало спокойнее.

Дэниел потянулся и обнял меня за плечи — небрежно, по-братски. Я почувствовала, как его грудная клетка расширилась под майкой, когда он сделал глубокий вдох ночного воздуха, смешанного с запахом сырой земли и остатками дыма.

— Не загружай свою бедную голову, сестрёнка, — прохрипел он, и его голос был уже не философским, а снова привычно глупым и заботливым. — Она у те и так всё время работает, как перегруженный компьютер. Глючит, бедняга. Лучше думай о хорошем.

Он отпустил меня и встал, потягиваясь так, что суставы хрустнули. Потом повернулся, и на его лице расцвела та самая, наглая, бесстыжая ухмылка.

— Кстати! Ты там передай своей подружке, той испанской богине в шортах… — он сделал многозначительную паузу, подмигнув, — …что у тебя есть горячий, готовый к подвигам брат. И что он с величайшим удовольствием и почтением предоставит её божественной… э-э-э… задней архитектуре… самое почётное место для восседания. А именно — своё лицо. Со всеми удобствами!

Он закончил эту тираду с таким торжественным видом, будто объявлял о важнейшей дипломатической миссии, а потом разразился громовым, раскатистым хохотом. Его смех разорвал ночную тишину сада, спугнув с ветки какую-то сонную птицу. Это был звук такой бесшабашной, чистой, идиотской радости, что я не смогла удержаться — тихое, фыркающее смешение вырвалось и у меня. Щёки снова загорелись, но теперь уже от смеха, а не от смущения.

— Ты придурок, — выдохнула я, качая головой.

— Да-да, — согласился он, всё ещё хихикая, и потрепал меня по волосам, прежде чем повернуться к дому. — Но я твой придурок. Не забывай. А теперь марш спать. А то завтра на тренировке будешь как сонная муха, и твоя капитанша меня за это прибьёт.

Он ушёл, насвистывая какую-то похабную песенку, оставив меня одну в беседке. Но одиночество теперь не давило. Оно было лёгким. Слова «что-то значит» и этот дурацкий, но искренний смех стали буфером между мной и навязчивым шепотом в голове. «Сосед» притих, будто оглушённый этим грохочущим весельем.

Я подняла голову. Луна выглянула из-за облаков, залив сад холодным серебром. До соревнований ещё несколько дней. Несколько дней, чтобы попытаться понять, что же это «что-то» на самом деле значит. И теперь это ожидание было окрашено не только тревогой, но и тёплой, братской улыбкой и диким смехом, которые незримо витали в ночном воздухе.

ГЛАВА 14. ЛЕГЕНДА: ДОКТОР РИЧАРДСОН

Кертис

"Я согласился. Не потому что верил в его богиню. А потому что перестал верить в возможность сказать "нет".

- Кертис Ридчардсон

Дорога до базы была моим личным, ежедневным ритуалом очищения. Длинная, прямая лента асфальта, разрезающая рыжие, выжженные техасские пустоши, вела в единственное место, где правила были хоть сколь-либо предсказуемы. Здесь, в рокоте двигателя «Доджа», под монотонный вой ветра в стёклах, можно было попытаться заглушить внутренний гул. Но сегодня даже это не помогало. Усталость въелась в кости глубже дорожной пыли. Ужасно клонило в сон. Я мотал головой, выгоняя дурман, сосредотачиваясь на трещинах в асфальте, на ритме белых линий. Взгляд сам собой скользнул на пустое пассажирское сиденье, и в тишине салона прозвучал не мой собственный, а какой-то другой, насмешливый внутренний голос: «Все еще мечтаешь, Кертис? О тихом кабинете? О чьем-то дыхании на подушке рядом?». Я резко выдохнул, с силой сжав руль, пока костяшки не побелели. Сегодня не было вылетов, никаких «спецопераций». Только рутина. Бумаги, логистика, отчеты. И эта мысль, парадоксально, была единственным лучом слабого, утешительного света.

База «Specter Corps» возникала из пустыни не постепенно, а как мираж — сразу и целиком. Сначала просто высокая, серая стена, сливающаяся с цветом иссушенной земли. Затем — вышки по углам, утыканные камерами, их стеклянные глаза холодно поблескивали на солнце. Подъездная дорога вела к массивным, отлитым из стали воротам, на которых не было ни названия, ни опознавательных знаков — только матовая, непроницаемая поверхность, отражающая небо и приближающуюся машину.

Я подъехал к шлюзу. Над кабиной, невидимо, щелкнула система распознавания. Медленно, беззвучно, с легким шипением гидравлики, ворота раздвинулись, впуская меня внутрь. По периметру стояли ангары из гофрированного металла, их двери наглухо закрыты. Между ними сновали люди в одинаковой камуфляжной форме без опознавательных знаков — движущиеся части одного огромного, бездушного механизма.

Войдя внутрь здания, я погрузился в другую реальность. Воздух был искусственно охлажден до температуры, при которой мозг работает на пределе, но не потеет. На стенах — ни картин, ни плакатов. Только экраны с картами, телеметрией и бегущими строками данных. Здесь царил идеальный, стерильный порядок. И именно эта стерильность была самой отвратительной ложью, потому что каждый байт данных на этих экранах, каждая зеленая точка на карте означали приказ, выстрел, смерть. Это был храм эффективного насилия, и я, в своем усталом безразличии, был одним из его жрецов.

Мой путь лежал в сердце этого храма — кабинет Коула. С каждой секундой, с каждым шагом по бесконечному, отражающему потолок коридору, тяжесть в груди нарастала.

Я единственный, кто мог позволить себе входить сюда без стука. Другому бы за такую наглость уже выкрутили руки в плечевых суставах. И сделал бы это, по приказу Коула, скорее всего, я сам. Дверь отворилась беззвучно.

Он не сидел за своим исполинским стальным столом. Он метался по кабинету, от стены к огромному панорамному окну, за которым лежала подконтрольная ему пустошь. Его движения были резкими, отрывистыми, плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Загнанный лев в клетке из стекла, бетона и собственного величия.

— Коул, — произнёс я, и мой голос, ровный, как поверхность озера перед штормом, заставил его шаг замедлиться.

Он сначала остановился, спиной ко мне, и я увидел, как сжимаются мышцы на его шее. Потом медленный, почти театральный разворот. Его лицо было бледнее обычного, а на щеке подозрительно дёргался шрам. Но не от улыбки. От нервного тика.

— Блядь, братан, ты будто чувствуешь меня! — выдохнул он, и голос его действительно звучал хрипло, надсадно, будто он не спал не сутки, а неделю. В нём была хрупкая, опасная смесь восторга и истощения. — Ты так вовремя...

— Что случилось, Мерсер? — спросил я тихо, намеренно используя его фамилию, а не позывной. Попытка дистанцироваться, напомнить о субординации, о реальности за стенами этой комнаты. — Ты не спал?

Он уставился на меня взглядом, в котором не осталось ничего от знакомого командира или даже от изворотливого друга. Это был взгляд фанатика, одержимого, прозревшего.

Нет, нет.

Внутри всё сжалось. Он должен был продержаться еще полгода. Хотя бы полгода. Так говорили все предыдущие циклы. Но я не выдал своего страха, заставив лицо оставаться каменной маской, отражающей лишь настороженное внимание.

— Кертис… Кертис… — он повторял моё имя, как заклинание, и в его голосе слышалось хриплое, почти детское ликование. — Я… я наконец-то… Я нашёл. Я нашёл, Кертис!

Он впился в мои плечи, словно хотел вытащить из транса. Я нервно сглотнул, чувствуя, как под его пальцами немеют мышцы.

— Кого, Коул? — спросил я, и каждый слог давался с усилием. — Я ничего не понимаю.

Он засмеялся. Это был не смех, а какой-то гортанный, торжествующий звук, сорвавшийся из самой глубины его израненной души. Он отпустил меня, отшатнулся назад и раскинул руки, будто обнимая весь мир, всю эту мрачную, стерильную комнату, всю свою галлюцинацию.

— Кого? — повторил он, и его глаза сверкали мокрым, нездоровым блеском. — Её.