— У меня есть татуировки старше тебя, малышка.

О, черт.

Жар хлынул по всему телу. Это было так неправильно, неприлично, опасно. И от этого — в сотни раз интенсивнее.

Я почувствовала себя обнажённой перед его опытом. Пальцы нервно вплелись в прядь у виска.

Из горла вырвался сдавленный, нервный смешок. Я отвела взгляд, но чувствовала его на себе. Тяжёлый, оценивающий, наслаждающийся моей реакцией.

Тогда он, без тени стеснения, сделал шаг вперёд. Его тёплая рука легла мне на плечо. Прикосновение было уверенным, но от него пробежала новая волна жара.

— Детка, я не кусаюсь, не нервничай так, — его голос был полон тёплого юмора. — Вот что…

Он достал из кармана визитку. Тёмная, матовая бумага. Только имя: КОУЛ МЕРСЕР. И один номер.

Он протянул её мне. Бумага была тёплой от его тела.

— В любое время, — сказал он серьёзно. — Вдруг старик будет досаждать. Ну, или просто станет скучно.

Он предлагал не помощь. Он предлагал побег. Линию жизни.

— Не стесняйся, хорошо?

Визитка в моей руке казалась раскалённым угольком. Я закивала быстро, часто, как верная собачонка.

— Ох, да… спасибо большое, мистер Мерсер!

Он покачал головой с терпеливой снисходительностью.

— Коул, — поправил он мягко, но твёрдо. — Просто Коул.

Одно слово стёрло последнюю формальность.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, фиксируя этот миг.

— До пятницы, Кейт. — Он произнёс это как неотвратимый факт. — Я приду.

И добавил, уже поворачиваясь, бросив через плечо:

— Обязательно.

Дверца захлопнулась, и огни фар растворились в ночи.

Я стояла одна на пороге, но внутри всё пылало. Коул. Просто Коул.

Визитка в моей руке стала тёплым талисманом. Я прижала её к груди.

Он придёт. Обязательно.

И пока я шла обратно в дом, навстречу ледяным взглядам, эти два слова грели меня изнутри.

Они были моим щитом.

Моим секретом.

Моим первым, по-настоящему взрослым и по-настоящему опасным выбором.

ГЛАВА 11. ОНА

Коул

«Одержимость — это не болезнь. Это ясность. Только когда весь мир сжимается до одного имени, одной формы, одного желания — ты наконец понимаешь, чего хочешь по-настоящему.»

- Из дневника Коула Мерсера

Я буквально запрыгнул в машину, дверь захлопнулась с глухим, оглушительным ударом, словно я запирал за собой прежний мир, оставшийся за спиной. Ключ в замке зажигания дрожал. Проклятая дрожь шла изнутри, из какого-то глубинного центра. Зазор между металлом, мной и всем остальным вдруг исчез. Я был оголённым нервом.

Кейт.

Её имя выжжено в черепе раскалённой иглой. Не мыслью — физической болью.

Я вдавил газ в пол. «Тахо» рванул с места с визгом шин, сорвавшись с идеальной брусчатки подъездной дороги. Скорость не приносила облегчения. Она лишь сильнее вбивала в меня этот образ. Каждый удар сердца гнал по венам не кровь, а её имя.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Руки на руле были чужими. Правая — та самая, что лежала у неё на плече, — горела. Я сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась. Отлично, это боль. Боль – значит я чувствую. Мне казалось, я до сих пор ощущаю под пальцами тонкую ткань её платья, а под ней — хрупкую, но упругую кость. Холодок её кожи, проступивший сквозь материал. Этот контраст — внешняя прохлада и та внутренняя, дикая жизнь, что должна в ней пульсировать.

Она вырезала скальпелем всех из моего сознания. Маргарита, Милена, Блейк, Мария, Стефани, Шарлотта, Эмми, Амелия… Всех этих жалких, треснутых, ненужных кукол. Их лица расплылись, как грязь под дождём. Осталась только она. Чёткая, ясная, как отпечаток на сетчатке после вспышки.

Я ехал по тёмной дороге, но перед глазами стояла не дорога. Её лицо. Не просто красивое — идеальное. Не в том прилизанном, кукольном смысле, как у её сестры. Нет. Идеальное в своей… завершённой недосказанности.

Тёмные волосы. Не просто чёрные. Иссиня-чёрные, как крыло ворона под полярной ночью, такие густые, что, кажется, в них можно утонуть. Они хранили в себе всю тьму мира, всю ту тишину, о которой я мечтал.

И глаза. Боже правый, эти глаза. Глубокие, как колодцы в забытой деревне. В них не было дешёвой наивности. Была искренность, выстраданная, как шрам. И за ней — боль. Не кричащая, не истеричная. Тихая, древняя, въевшаяся в самый фундамент души. Боль, которая не ломает, а закаляет. Которая превращает человека не в жертву, а в… в материал. В самый совершенный материал.

Я почти услышал её голос снова, тихий, ровный, без дрожи: «Мне двадцать лет. Учусь на юрфаке…»

Каждая клетка моего тела отозвалась на эту фразу судорогой желания. Двадцать. Самый расцвет. Тело, отточенное спортом — я видел это в линиях её плеч, в упругости, с которой она держалась. Волейбол. Значит, сильная. Выносливая. Может выдержать.

Мои мысли понеслись вперёд, опережая машину, грязным, лихорадочным потоком.

Её рост. Невысокая. Хрупкая на вид. Но это обман. Я видел бедра, даже скрытые тканью платья. Крепкие, округлые, созданные природой не для бега по полю с мячом, а для одного. Широкий, правильный таз.

Идеальный сосуд.

Она может рожать. И не одного. Много. Целую плеяду сыновей. Моих сыновей. С её выносливостью, с её молчаливой силой, с её тёмными, непроницаемыми глазами — и с моей волей, с моей кровью, с моим наследием.

Я представил это с такой ясностью, что в паху туго и болезненно дернулось. Её живот, округлый, тяжёлый, полный моим семенем. Её грудь, налитая молоком. Она стоила бы на кухне моего дома, у моей плиты, тихая, послушная, её тело отмеченное моими знаками, распухшее от моего плода. И та самая боль в её глазах — она бы нашла наконец свой смысл. Стала бы не просто страданием, а почвой. Плодородной, тёмной почвой, в которую я посеял бы свою династию.

Она была бы не как другие. Она не сломалась бы от первого же перелома. В ней была глубина. Запас прочности. Такая выдержит не просто роды. Выдержит воспитание. Выдержит тот процесс, когда я буду лепить из наших сыновей настоящих мужчин. Она бы молча наблюдала, её нет, не карие, черные глаза впитывали бы каждое моё действие, и в этой тишине было бы понимание. Не рабское — стратегическое. Она бы знала, что является частью чего-то великого. Моей семьи.

Она была бы не просто женой. Не просто матерью. Она была бы монументом. Живым доказательством того, что я, Коул Мерсер, могу найти в этом гнилом мире не просто глину для лепки, а готовый, безупречный шедевр и сделать его краеугольным камнем своей империи.

Я свернул на свою дорогу, ведущую в чащу. Сосны, мои немые стражи, мелькали за окном. Но сегодня они не давали ощущения власти. Они казались просто декорацией. Фоном для той одной, главной картины, что засела в моей голове.

Возбуждение было таким плотным, таким всепоглощающим, что граничило с тошнотой. Это не был просто сексуальный голод. Это была жажда присвоения на молекулярном уровне. Вдохнуть её запах, вписать её ритм дыхания в свой, заставить её клетки делиться под диктовку моих хромосом.