— Исследование, — повторил он без интонации. — И ты сразу полезла не в научные базы, а на форум, где бывшие солдаты травят байки за пятнадцать лет. И нашла там именно это. — Он кивнул на экран. — Совпадение, да?

— С меня три косяка, и ты молчишь, — выпалила я, вкладывая в голос всю возможную наглость и уверенность, которых у меня не было.

Дэниел замер на секунду, его брови поползли вверх. Не ожидал такого поворота. Но затем его губы растянулись в скептической ухмылке.

— Не, не, ты мне скажешь... — протянул он, но в его голосе уже не было прежней жёсткости.

Я сделала глубокий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду.

— Четыре. И я уговорю Мию пойти с тобой на свидание.

На его лице произошла молниеносная перемена. Скепсис сменился расчётом, а затем — плохо скрываемым, жадным удовлетворением.

— Понял, — произнёс он коротко, и в этом слове звучала окончательность. Сделка заключена.

Угроза его интересам нейтрализована.

— Четыре косяка. Качественных. И Мия — не «выпьем кофе», а настоящее свидание. Ты организуешь.

Я кивнула, сжав зубы. Цена молчания оказалась высокой. И отвратительной.

Дэниел снова надо мной похихикал, коротким, самодовольным звуком, и поплёлся к выходу из кухни, пошатываясь.

— Ладно, маньячка, проводи свои «исследования». Моя латиноамериканская богиня плохо спит без меня. — Он бросил это через плечо и скрылся в тёмном проёме двери.

Его шаги затихли, слились с храпом и тяжёлым дыханием спящих в гостиной. Я осталась одна в холодном, безжизненном свете экрана. Слова «маньячка» и «исследования» висели в воздухе, ядовитые и унизительные. Но они были правдой. В его глазах я теперь была именно такой — помешанной, неадекватной, но безобидной, потому что он получил свой откуп.

Я сидела, уставившись в потухший экран, и пыталась заставить мысли встать в ряд. Они не слушались, растекаясь вязкой, тревожной кашей. Были обрывки — «SC», «больные ублюдки», старые статьи. Но это были всего лишь обрывки. Ничего, что склеивалось бы в целое. Ничего, кроме тупого, навязчивого чувства, что под скучной оболочкой «доктора Ричардсона» скрывается что-то иное.

Голова гудела. Я потянулась к почти пустой бутылке водки, стоявшей рядом с ноутбуком, и сделала большой, обжигающий глоток. Потом нашла в пепельнице недокуренный, смятый косяк, чиркнула зажигалкой и затянулась глубоко, пока горький дым не заполнил лёгкие. Мир на мгновение поплыл, стал мягче, отодвинулся.

Но это не помогало. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я почти физически ощущала его. Не образ, а впечатление.

Взрослый.

Сильный.

Опасный.

Тот, о ком я читала. Тот, кого я воображала на месте вымышленных монстров, пока краснела от стыда и возбуждения. Мой мозг, отравленный спиртом и химией, плавился, пытаясь соединить нестыкуемое.

Я посмотрела на косяк, что так красиво тлел. Никогда не любила это состояние. Третий раз в жизни, и все — в компании Дэниела. Придурок.

С раздражением я ткнула в трекпад, выбрала «очистить историю браузера» и захлопнула ноутбук. Звук крышки прозвучал как приговор. Мне нужно было только вспомнить, как он поймал меня на площадке, как он назвал меня «послушной девочкой».

Гребанные тёмные романы. Гребанное, щемящее любопытство. Гребанный Ричардсон. Я открыла в себе то, что пыталась похоронить ещё в подростковом периоде. Трава выдернула это наружу, вернув меня на пять лет назад.

Тишина в гостиной, нарушаемая только тиканьем часов. Запах его одеколона, сладковатый и тяжёлый. Его голос, тихий, ласковый, вкрадчивый:

— Ты же ведь моя хорошая девочка, да, Джесс?

Его рука, тёплая и уверенная, скользила под подол моей школьной юбки. А я, шестнадцатилетняя, застывшая от ужаса и какого-то парализующего, стыдного возбуждения, могла только прошептать:

— Да...

— Маме знать об этом необязательно...

Я резко распахнула глаза, словно вынырнув из ледяной воды. Дыхание перехватило. В груди колотилось что-то горячее и тошнотворное. Нет. Нет-нет-нет. Не это. Я не хотела вспоминать это. Не сейчас. Не из-за него.

Надо было унять это. Заткнуть эту дыру, из которой лезли старые призраки. Мои покрасневшие, затуманенные глаза зацепились за телефон, валявшийся на столе рядом с пустыми пачками от чипсов.

Почему только я должна страдать? Почему только у меня в голове этот хаос, а он… где бы он ни был… спокоен, холоден, контролирует всё?

Пальцы, будто сами по себе, потянулись к телефону. Я разблокировала его. Свет экрана резал глаза. В голове не было плана. Была только пьяная, истеричная, обиженная ревность, ярость и это стальное, липкое желание — достучаться. Заставить его отреагировать. Узнать, настоящий ли он.

Я открыла университетский чат. Нашла его имя. Кертис Ричардсон. Открыла окно для нового сообщения.

И начала печатать.

Не думая.

ГЛАВА 27. ЦЕПЬ

Кертис

«Это был не просто импульс. Это был рёв зверя, которого я годами держал на цепи.»

— Кертис Ричардсон

Четвертый час ночи — это время, когда тело требует одного: забытья. Сна, если повезет. Или такой физической усталости, чтобы сознание отключилось само — на марш-броске с полной выкладкой, в пылу учебных стрельб, даже за поеданием безвкусной тушенки в сыром блиндаже. Все, что угодно, лишь бы не это. Не это неподвижное сидение в машине, которое не приносит покоя, а лишь дает время прокручивать в голове одни и те же кадры, все с большими и большими подробностями.

Я устал. Не так, как устаешь после долгой операции — там усталость чистая, почти святая, знак того, что ты сделал все, что мог. Эта усталость — грязная. Она копилась годами, слой за слоем, как ржавчина на старом оружии. Чувство долга, когда-то четкое и ясное, как приказ, превратилось в тяжелую, невидимую цепь. Я не пес, но сходство пугающее: получил команду, выполнил, жду следующей. Разница лишь в том, что пес не помнит всех, кого ему пришлось загрызть по приказу хозяина. А я помню. Каждого.

Особенно тех, кого не должен был касаться.

Сейчас в голове, предательски ярко, стоит картинка: бледное, безвольное лицо под слепящим светом лампы. И белесые, уже подсохшие подтеки на скуле. Это зрелище было настолько отвратительным, таким глубоким падением, что мой желудок до сих пор сжимается в легком, но упорном спазме. Это не Коул. Это я. Я видел. Я стоял рядом. Я зашивал ее лоб, пока на ее коже оставались следы его… одержимости. Я — соучастник. Не по приказу, а по молчаливому согласию.

Чтобы заглушить эту мысль, я вдавливаю педаль газа. Двигатель ревет в ночной тишине, дома по сторонам дороги превращаются в размытые пятна. Мне нужно скорость, ветер в лицо, ощущение движения — что угодно, лишь бы не эта внутренняя, тошнотворная статика. Где-то на перекрестке вспышка камеры на мгновение освещает салон. Штраф. Пусть. Это ничтожная плата за иллюзию бегства.

«Мистер Ричардсон, я нахожусь дома у Мии и не могу добраться домой. Я напилась... и когда вы это знаете... теперь это ваша ответственность. Адрес Грин-стрит 7. Помогите.»

Это уже нихрена не смешно.

Я вырулил на Грин-стрит, машинально замечая номера домов. Мозг, отравленный адреналином и усталостью, продолжал грызть эту мысль.

Что, блядь, с ней не так?

Молодая. Безусловно красивая. До отвращения, до головокружения сексуальная в этой своей неотёсанной, спортивной жизненной силе. Из неё пышет здоровьем, амбициями, всей этой глупой, несокрушимой верой в то, что мир лежит у её ног. Такие, как она, должны бегать на свидания с мажорами из своего круга, разбивать сердца однокурсникам и мечтать о карьере в большом спорте. А она…